И неистово затопал ногами.
— Одного не нашли, — настойчиво молвил Василий Фадеев и тотчас же скрылся за дверью.
— Кого не нашли?.. Ступай сюда, — крикнул ему Смолокуров. Приказчик опять появился в дверях.
— Доронина какого-то искал почтальон, — сказал он, входя в комнату. — А такого у нас по всей пристани нет. А на письме означено: «На Гребновскую». Спрашивал почтальон, не знает ли кто, где тот Доронин живет — не знает никто. Так ни с чем и уехал.
— С письмом?
— С письмом, — ответил Фадеев. — Говорил, что отдаст его в почтову контору, — что говорит, там хотят, то пущай с ним и делают.
— А-а!.. Ну, за это тебе спасибо, — маленько повеселей промолвил Марко Данилыч. — Другое-то письмо к Веденееву? — спросил он, маленько помолчавши.
— Так точно-с, — посмелей прежнего отвечал Фадеев.
— Сам получал?
— Никак нет-с, приказчик получал. Веденеев на караване не живет.
— Тотчас повез приказчик письмо? — спросил Марко Данилыч.
— Никак нет-с. Сам, говорил, скоро на баржи приедет, тогда и отдам,отвечал Василий Фадеев.
Рублевку дал ему Марко Данилыч за приятные вести.
— Это тебе за то, что письмо поспешил привезти…— промолвил он, когда Фадеев раболепно целовал щедрую руку. — С богом.
Отвесил низкий поклон Фадеев и молча ушел. Мрачно ходил Марко Данилыч по комнате, долго о чем-то раздумывал… Дуня вошла. Думчивая такая, цвет с лица будто сбежал. Каждый день подолгу видается она с Аграфеной Петровной, но нет того, о ком юные думы, неясные, не понятые еще ею вполне тревожные помышленья. Ровно волной его смыло, ровно ветром снесло. «Вот уж неделя, как нет», — думает Дуня… Думает, передумывает и совсем теряется в напрасных догадках.
Только что взглянул на Дуню Марко Данилыч, вдруг сам изменился в лице. Ни гнева, ни досады. С нежностью поцеловал он дочь.
— Что это, погляжу я на тебя, Дунюшка, ровно ты не по себе? — спросил он, одной рукой обнимая ее, другой ласково гладя по шелковистым волосам.
Чуть-чуть вспыхнула Дуня. Тихо подняла она на отца голубые глаза и, силясь казаться беззаботной, с улыбкой ему отвечала.
— Нет, я ничего.
— Да ты здорова ли? — заботно спрашивал отец, прикладывая широкую заскорузлую ладонь к белоснежному челу дочери.
— Здорова.
— Что ж это глаза-то у тебя какие?.. Ровно бы плакала?..
Смутилась Дуня, поалела, однако ж твердо, спокойно, с улыбкой промолвила:
— О чем же плакать мне, тятя?
— То-то, ты у меня смотри, — молвил Смолокуров. И, нежно поцеловав Дуню, отошел к окну.
А она в самом деле чуть не половину ночи проплакала от неотвязчивых дум.
— Давно ли с подругами-то виделась, с Дорониными? — спросил Марко Данилыч, пристально глядя на что-то в окошко.
— Дня три не видались, — ответила Дуня.
— Что ж это ты? Побывай у них… Девицы хорошие, любят тебя, — молвил Марко Данилыч, по-прежнему глядя на улицу. — А то с одной Аграфеной Петровной хороводишься… Только у тебя и света в окошке… Так, ласточка ты моя, делать не годится.
— Груня меня любит. Опять же знала меня еще махонькой.
— Видаться с ней запрета тебе не кладу, — сказал Марко Данилыч. — Баба она хорошая, дельная, разумная. А все же нельзя ради ее других покидать. Так не водится, моя сердечная.
— Сегодня же побываю у Дорониных, — тихо ответила Дуня.
— А вот попьешь чайку да тотчас же к ним и ступай. По малом времени я и сам подойду, — сказал Марко Данилыч.
Молча, головку склонивши, пошла Дуня к Дарье Сергевне, а там уж стоял самовар на столе.
Когда в Царицыно Меркулов писал письма, он, от бессонной ночи и душевного волнения, написавши адрес Веденеева: На Гребновскую пристань, бессознательно поставил его и на письме к Зиновью Алексеичу. Из этого путаница вышла. Хорошо еще, что Веденеев был у Макарья, а то бы письмо к Доронину так и завалялось в почтовой конторе.
Дуня еще сидела у Дорониных, а Марко Данилыч еще не приходил к ним, как с праздничным лицом влетел в комнату Дмитрий Петрович. Первым словом его было:
— Получили эстафету?
— Какую? — с удивлением спросил Зиновий Алексеич.
— От Меркулова, от Никиты Федорыча, из Царицына, — сказал Дмитрий Петрович.
Еще больше удивился Зиновий Алексеич… Лизавета Зиновьевна вспыхнула. Татьяна Андревна, руки сложив на груди, умильно спросила Веденеева:
— А вы нешто Никитушку-то знаете?
— Друг и приятель закадычный. К тому ж земляки, — отвечал Дмитрий Петрович.
— Не сродни ли как? — озабоченно спросила Татьяна Андревна, пристально глядя на Веденеева.
— Ни родства, ни свойства, а живем с ним дружно, союзно. Дай бог и сродникам так жить, как живем мы с Меркуловым, — сказал Дмитрий Петрович.
— Да что за штафета такая? — перебил их Зиновий Алексеич.
— Читайте, что пишет ко мне Никита Сокровенный, — сказал Веденеев, подавая письмо Зиновью Алексеичу.
— Как это вы, батюшка, назвали его? — добродушно спросила Татьяна Андревна.
— Никита Сокровенный, — весело улыбаясь, ответил Веденеев. — Так его у нас в дружеском кружке зовут: Никита Сокровенный да Никита Сокровенный, а иной раз и просто Сокровенный. Он уж знает свою кличку.
— За что ж это вы его так прозвали, батюшка? — спросила Татьяна Андревна.
— А за то, что человек он в самом деле скрытный. Лишнего слова не молвит, все подумавши, не то что наш брат, — сказал Дмитрий Петрович.
— Дело не худое, — молвила Татьяна Андревна. — Сказанно слово серебряное, не сказанно — золотое.
— Конечно, не худое дело, — ответил Веденеев. — Опять же и именинник-от он бывает на Никиту Сокровенного, на другой день рождества богородицы. Оттого больше его и прозвали.
— Вот это уж нехорошо, — заметила Татьяна Андревна. — Грех!.. Божьих угодников всуе поминать не следует. И перед богом грех, и люди за то не похвалят… Да… Преподобный Никита Сокровенный великий был угодник. Всю жизнь в пустыне спасался, не видя людей, раз только один Созонт диакон его видел. Читал ли ты, сударь, житие-то его?