Санни что-то промычал, попробовал вытащить кляп изо рта, но тот был хитро зафиксирован верёвкой, проходившей за шеей и тянувшейся к запястьям. Нас упаковали на совесть, не пожалели верёвок.
Ехали мы, по моим ощущениям, до полудня. Надеяться на то, что нас везут к Западной заставе, не стоило. Судя по покачиванию повозки, дорога сначала была наезженной, а потом нас тряхнуло, будто свернули на боковую тропу.
Наконец остановились.
Двое молчаливых крепких мужиков выволокли сначала меня, потом Санни. Ножные путы срезали, позволив идти самостоятельно. Да куда там! Тело отказывалось слушаться. Ноги словно ватные, кровь не циркулировала.
Я сделал пару неуверенных шагов и рухнул лицом вниз.
— Вставай, падаль! — рявкнул один из похитителей и, не дожидаясь, поднял меня за шкирку и пинком под зад отправил в нужном направлении. Впереди маячило небольшое каменное строение с покосившейся крышей.
Я попробовал сделать ещё несколько шагов, но как только кровь сильнее побежала по застоявшимся венам, в ногах вспыхнула жгучая боль. Хотел заорать, но кляп заглушил крик, так что вместо этого я издал жалобное завывание. Но никто, конечно, не обратил внимания на мое состояние.
Меня снова грубо подтолкнули в спину, заставляя двигаться дальше. Санни плёлся рядом, хмурый и злой.
Впереди уже распахнулась тяжёлая деревянная дверь.
Согласно придуманной мной версии, это скорее всего временная тюрьма, где нас продержат, пока не получат выкуп за Санни. Морально я уже готовился к долгому заточению в холодном каменном помещении, к голоду, жажде и грязной соломе на полу.
Но вот чего я точно не ожидал — так это увидеть на пороге человека, которого уже встречал раньше. Мужчина с мешками-невидимками на обеих руках.
— Доставили в лучшем виде, — отрапортовал один из похитителей, отряхивая запылённые штаны.
Незнакомец смерил нас оценивающим взглядом, словно решая, с кого первого начать.
— Сделайте так, чтобы я мог с ними поговорить, — приказал он.
Похитители бесцеремонно вытащили из нас кляпы. Глотнув воздух полной грудью, я тут же закашлялся, рот пересох, язык был словно наждачная бумага. Но нашему загадочному мучителю было не до моего комфорта. Он пристально разглядывал Санни, слишком внимательно, с подозрением.
— Ты купил несколько книг в лавке на заставе, верно? — поинтересовался он, склонив голову набок. — Особые книги, где одна страница пустая.
Санни даже бровью не повёл.
— Делали записи по растениям, — пожал он плечами. — В книгах как раз были рисунки тех, что мы собирали на побережье Южного моря.
Эту версию мы подготовили заранее.
— Но вот беда, — продолжил друг, вздыхая, — их украли.
Мужчина усмехнулся и, повернувшись к своим людям, коротко бросил:
— Подвесьте их пока.
Никогда не думал, что так больно висеть на вывернутых руках.
Нас прицепили к железным крюкам, вбитым в стену старой конюшни. Верёвки крепко охватывали запястья, но главное мучение было даже не в этом. Их натянули так, что нам приходилось стоять на самых кончиках пальцев, едва касаясь пола. Мышцы горели огнём, суставы немели, тело с каждой секундой всё сильнее тянулось вниз, добавляя боли.
Я пытался сосредоточиться, найти хоть какое-то спасение в мыслях, но в голове билась только одна фраза: Мы в полной заднице.
Санни завыл первым.
— Дяденьки, пожалейте! — скулил он, извиваясь. — Стихии мне в свидетели, украли книжки! Как есть украли!
Его голос дрожал, переходя в жалобный хрип, но на похитителей это не произвело никакого впечатления. А мне было так больно, что я не мог выдавить ни звука. Казалось, даже простое дыхание усиливает боль.
Солнце поднялось выше и теперь беспощадно палило нас сверху. Губы пересохли, рот наполнился вязкой горечью. Казалось, язык разбух и превратился в кусок наждачной бумаги.
Но ещё сложнее было выбрать, какую боль терпеть. Если стоять на носках, то икры сводило судорогой от чудовищного напряжения. Если опуститься вниз, то вспыхивала жгучая, невыносимая боль в вывернутых плечах. Наконец пальцы ног дрогнули, и тело сорвалось вниз. Я заорал, потому что в тот миг мне показалось, будто руки вырвали из суставов и опалили огнём.
Санни, который всё это время тихонько всхлипывал, внезапно замолк. Его голова бессильно свесилась на грудь. Если честно, я ему даже позавидовал. Он отключился и больше не чувствовал этой обжигающей пытки.
В голове бешено закрутились обрывки рассказов, которыми пугал меня отец. Отец всегда говорил: если плохие люди не скрывают лица, значит, всё очень плохо.