Я с любопытством оглядывалась. Улицы здесь были у́же, чем у дворца (впрочем, это как раз понятно), так же замощённые булыжниками и полны людей. Впервые я могла увидеть город чуждого мне мира так близко, быстрый галоп по замку Рая и лежащему у его подножья городишке не в счет.
Перед лошадьми народ расступался, но делал это не слишком поспешно и Рай слегка сбросил темп, тогда как я крутила головой во все стороны и даже была благодарна графу за то, что он вел Ночку в поводу. Но с каждым взглядом я мрачнела. По центру улицы шагали мужчины, нет, мужики, мужланы, и даже самый замызганный трубочист выделялся спесивым выражением лица. Большинство из них даже кушарам уступало дорогу не торопясь, с ленцой. За некоторыми из них мелкими шагами семенили женщины, так же одетые во все темное, с закутанными в плотные плащи фигурами и опущенными головами. Иногда хозяин (по-другому никак) бросал взгляд в сторону, и женщины испуганно спотыкались под этими взглядами. А вдоль домов, прячась в их тени, спиной к стене бочком крались кашасеры — нет, не все, некоторые, упрямо подняв подбородки, шли ровно, плавно покачивая бедрами, но все равно опускали глаза, встречаясь взглядом с мужчинами. Я сцепила зубы. До сих пор рассказы Лея, оговорки воинов и прямые угрозы баронессы не казались мне слишком близкими — во всем этом я видела лишь сильно сгущенные краски, чтобы напугать, заставить слушаться или унизить. Но сейчас, глядя на опускавших глаза женщин, на их тусклые взгляды, испуганные лица и мелкие, семенящие шаги позади мужчин, все это показало, насколько я была легкомысленна. Да, граф определенно слишком доброжелательно отнесся к иномирянке — одел, обул и самолично решил препроводить в храм на другом конце континента. Да, наверняка у него были собственные причины так поступить, Лей даже намекал, что я своим появлением оказала ему услугу, но, за исключением последствий боя с шаргами, он вел себя почти безукоризненно. От неприятных воспоминаний в груди некстати пошевелилась забытая боль, последние дни она почти не тревожила меня, и я от неожиданности чуть не свалилась с лошади.
Улица уперлась в торговую площадь, центр которой занимали всевозможные лотки, телеги и прилавки. Людской гомон слышался далеко окрест, под копытами шныряли юркие подростки. Граф пустил лошадь шагом и еще сильнее намотал повод. Ночка все еще отставала на полкорпуса, но я почти терлась коленом о круп его кушара. Райн же ехал также позади меня. Люди оглядывались с нескрываемым недовольством. Меня, несмотря на теплое весеннее утро, закутанную в тяжелый плащ с капюшоном, окидывали презрительно-снисходительными взглядами.
— Опусти голову! — скомандовал Рай, когда я засмотрелась вокруг. — Опусти голову…
Но я уже не слышала. Мы проезжали храм. Готические стены взметнулись вверх, сливаясь в узкий шпиль. Это здание было намного меньше основного храма, но черты остались узнаваемыми: узкие, как бойницы, окна под самой крышей, высокий шпиль и сверкающий под золотистыми лучами кристалл, укрепленный на этом шпиле. Но совсем не это поразило меня — на ступенях храма стояли женщины, в большинстве своем пожилые, кое-как одетые, худые, изможденные, с потухшими глазами, кое-где между ними затесались и дети, но их было мало. Я не могла отвести глаз от вида этих несчастных: кто-то сидел молча, кто-то жалобно скулил, протягивая к прохожим ссохшиеся морщинистые руки. На многих их них болтались тряпками без труда узнаваемые передники кашасер.
Рай дернул поводья, отворачивая в сторону, а перед моим внутренним взором так и остались стоять безмолвные лица с омертвевшими от безысходности глазами.
***Дагос. Чуть позже там же***
Теперь Райн вёл моего кушара в поводу. Видимо, он, как и его господин, не доверял моим навыкам наездника, да и множество людей вокруг не добавляло спокойствия, тем более что граф, оставляя его на пороге магазина, строго предупредил об ответственности за иномирянку. Я его понимала: целый день проторчать в ателье, где твоя подопечная с пеной у рта доказывает свое ви́дение платья, от которого у мастера начинают дрожать руки, ноги и даже голос… Это надо ещё вытерпеть! У меня самой уже веко дёргается — столько сил понадобилось, чтобы объяснить, доказать, а потом ещё и нарисовать желаемое! Я полночи думала, каким хотела бы видеть свое платье, рисовала в воображении и потом рвала воображаемые рисунки, понимая, что это будет слишком открыто, это слишком вульгарно, это вообще слишком… А, войдя в ателье, что по совместительству являлось магазином всевозможных тканей, мой взгляд упал на рулоны с шёлком и перед глазами встали забракованные до той поры модели. Алый шёлк притягивал мои взгляды, как магнит, жаль, что мастер наотрез отказался использовать его: видите ли, этот цвет позволен лишь невестам и даже бал во дворце не повод надеть алый наряд. Сокрушенно вздохнув, я повернулась к рулону чёрного шёлка, и, хоть мастер от этой идеи был тоже не в восторге, но не посмел перечить. А когда я предложила комбинировать цвета, наш спор разгорелся по-новой и затянулся чуть ли не на час. В конце концов, он смирился, хотя, боюсь, не понравься ему самому эта идея, уломать упрямца я бы так и не смогла. Так что непосредственно к меркам мы перешли, наверное, не раньше чем через пару часов яростного противостояния его упрямства и верности местным традицииям, и, моего отчаянного желания отойти от оных и привнести свежий глоток в моду Шараны.