— Это несправедливо! — вспыхнула я.
Почему-то мне было до слез жалко крылатых асуров. И обидно за графа. Наследие предков — страшная вещь, хотя бы потому, что ничего не можешь изменить.
— Поверь, — печально улыбнулся он, — справедливость — дама недоступная… Я столько лет стараюсь править справедливо, — он оглянулся на уже потемневший горизонт, — но каждый понимает справедливость только в виде собственной выгоды.
Прощаться Дарай не стал, лишь издали кивнул и взмахнул невесть откуда появившимися крыльями, на лету открыл портал и — пропал… Я лишь удивленно хлопала глазами.
***Почти на Ране***
Цветущих вишен обманный рай.
Воспоминаньям сказать «прощай!»
Я не сумел — скомкал слова.
Сердца усталый бег.
Их возвращенья не запретить —
Память, как пряха, ссучила нить.
Лица, слова… Дрогнут едва
Окна закрытых век.
Любимая песня, тихие переборы струн, последняя ночь под открытым небом, завтра к вечеру мы уже будем на Ране. Странное и страшное название, как мне сказали, дано, чтоб не забыть… Не забыть, что когда-то здесь по собственной глупости погибли люди и потом еще 500 лет тянули за собой соплеменников и гостей этого мира. Вот бы у нас Чернобыль, Хиросиму поименовали «Раной на теле земли» и каждое место, где гибли люди, не заселяли… Тогда бы нам жить негде было бы, за время войн и междоусобиц не осталось чистых мест на Земле, зато, может, тогда стали бы ценить человеческие жизни...
— Ложись, завтра трудный день! — тихий голос из-за плеча.
Даже не верится, что Рай может говорить так спокойно, обычно в голосе его звенит сталь. Убрала гитару в чехол и улеглась спать, но сон не шел.
Я смотрела на мрачный профиль спящего Рая и медленные мысли, как сквозь сон или толстый слой воды, вязкой, как кисель, сочились в усталый мозг. Что есть любовь? Почему ОН? Почему я не прониклась этим чувством к жизнерадостному Лею, такому близкому и почти родному? Почему вяжущая, нудная боль царапает моё сердце, ведь он ничем: ни словом, ни жестом — не показал даже капли симпатии, а я варюсь в соку собственных страстей, изо всех сил сдерживая рвущиеся чувства. Сцепив зубы, стараюсь отгородиться от себя, выстраиваю китайскую стену вокруг собственного сердца, сооружая бойницы внутрь, чтобы легче было его расстрелять с высоты возведенных мною же стен. Наверное, в этом есть свой извращенный смысл, дурацкая система самоистязания — в тусклых отблесках затухающего костра видеть лицо человека, который вдруг стал тебе дорог и с которым завтра, ну, может, послезавтра ты расстанешься навсегда. Хотя, может, в этом тоже есть свой смысл — а готова ли ты, Дарина Батьковна, остаться здесь? С этим мужчиной? Смотреть на этот мир чужими глазами, не имея возможности что-то изменить? Проезжать мимо стоящих у позорного столба женщин с колодками на шее или потерявших силу кашасер у храмов? А может, стоять рядом? Кем ты готова быть здесь, в этом прекрасном мире, полном средневековой жути? Готова носить платье с разрезом на попе и смиренно смотреть, как твой мужчина приводит в ваш — стоп! — даже в свой дом других кашасер, потому что ты стала старше или ты беременна, а ему нужна сила? Ты готова? Нет, нет и еще раз нет! Так сцепи зубы и дотерпи до окончания этого фарса, вернись домой, выревись там, отдохни, одумайся и продолжай жить дальше — человеком, а не батарейкой…
Сколько я так пролежала без сна, уставившись в чужое небо невидящими глазами, не знаю, но уснула только, когда мою руку накрыла теплая ищущая рука графа.
***Рана***
На следующий день мы добрались до острова. Низкий каменистый берег лежал через неглубокий пролив прямо напротив нас. Странно, но ласковому шороху волн никто не обрадовался, только я соскочила со своей Ночки и, стянув сапоги, пошла бродить по мелководью, загребая ногами мелкую гальку. Ждали отлива. Ближе к вечеру вода отодвинулась настолько, что стала видна широкая полоса песчаной косы, по которой нам следовало проехать около километра, чтобы попасть на сам остров.
Мужчины засуетились, торопя меня и почти вскачь пронеслись по неровному, влажному грунту.
— А что за спешка? — с трудом перекрикивая ветер и плеск волн, спросила я у мага, но так и не дождалась ответа.
На твердой земле лошадей придержали. Нам предстояло перевалить каменистый кряж и гнать их не было нужды. Сломать ногу кушару на последней прямой никто не хотел, но двигались все равно быстро. По сторонам не смотрели и только Рай, замыкая наш маленький караван, с тоской оглядывал невысокие скалы. Узкая, осыпающаяся камнями дорога привела нас на каменистое плато, середину которого занимала цельная плита, но дорога обходила ее стороной по самому краю, чуть ли не по осыпи. Однако Рай, проигнорировав предостерегающие взгляды Лея, направился в самый центр. Я оглянулась. Последовать за графом никто не решился, но мне было любопытно. Такая огромная плита! Не может же она быть рукотворной? Но, подъехав ближе, ужаснулась. Это была не плита, нет — спекшиеся под действием огромных температур камни образовали почти круглую площадку с до сих пор угадывавшимися на ней линиями пентаграммы. Стоящая с краю каменная плита, похожая на могильную, о чем-то предупреждала.