— Ты бы лучше нашел время прийти в гости, — примирительно произнес друг. —Решья устала о тебе спрашивать, — подмигнул он.
А юный маг залился смущенным румянцем…
— Реш, а твоя сестра…
— Да не красней ты так, — перебил друг. — Да, она снова про тебя спрашивала. Так что, заходи в гости.
— Думаешь, это удобно? — засомневался Ларош.
— Можешь прийти ко мне, — хитро улыбнулся Реш. — Тогда никаких сомнений.
Ближе к вечеру Ларош уже стоял у калитки небольшого особняка и с любопытством осматривался. После поступления в Академию Маг-города, а в просторечье Магорода, он, наследный граф, жил в апартаментах при Академии. Большинство студентов ютились по двое- трое в общежитии, впрочем, его комнаты находились там же, но в другом крыле и состояли они уже из нескольких комнат, личной ванной, тогда как у остальных все удобства находились на этаже. Может, именно это оттолкнуло от наследника симпатии студенческой братии, хотя из высокородных он был далеко не единственным, может, невысокий рост при огромном количестве амбиций либо его въедливая любознательность, подчиняясь которой, он всегда докапывался до сути вопроса, не считаясь с последствиями. Наследник одного из самых богатых и высокопоставленных родов, он привык, чтобы с ним считались, был высокомерен, но при этом учтив, упрям, но умен. Однако его достоинства разглядеть сквозь маску холодного равнодушия могли не все, а лишь те несколько близких друзей, что разделяли с ним тягу к знаниям и сумели за ширмой богатого сноба увидеть твердый ум и доброе сердце.
И вот сейчас он стоял у калитки и заглядывал в сад дома, где жили Реш и его семья. Утопающий в зелени особняк был вовсе не результатом усилий садовника, а как раз наоборот — их полного отсутствия. Давно не крашеная калитка и заросший колючим кустарником забор довершали картину, а в глубине заброшенного сада стоял такой же неухоженный особняк. Два этажа под скошенной, когда-то зеленой крышей, окна сверкают чистотой, но деревянные рамы давно не крашены, и даже отсюда видно, что местами они рассохлись, и наверняка зимой оттуда страшно дует.
Но внимательный взгляд юноши был обращен не на дом, бывший когда-то гордостью, гнездом великого рода, сейчас обедневшего, но богатого древней историей. Он смотрел на девушку, что с тихой улыбкой сидела на качелях, впрочем, качелями назвать доску, привязанную к толстой ветке толстой веревкой, было сложно. Но Решью все устраивало, и она, задумавшись, покачивалась в такт веселому ветерку, что трепал вершины деревьев. Ларош сдул с ладони магический вестник, предупредивший друга о его приходе, и вновь замер, разглядывая девушку. Всегда живая, как ртуть, сейчас она задумалась и ее черты приобрели мягкую утонченность. Темные, как у брата, иссиня-черные волосы, стянуты в несколько косичек, покрывающих сеткой голову, ниже змеились свободными прядями, темные глаза слегка прикрыты, а губы, наоборот, полуоткрыты, как будто в ожидании поцелуя.
Юношу охватило странное желание прикоснуться кончиками пальцев к бархатистой коже, ощутить пухлость губ своими, и он с трудом сфокусировал взгляд на Реше, когда услышал его шаги на дорожке. Девушка юркой сойкой сорвалась с качелей и убежала в дом, а Реш с улыбкой встретил друга. Решья появилась гораздо позже, угощая юношей чаем с принесенными Ларошем пирожными, и делала все настолько привычно, что у будущего графа даже возник вопрос: а есть ли в этом доме прислуга или все так же запущено, как и в саду? Впрочем, сей факт его мало волновал, а вот живое лицо и задорная улыбка Решьи трогали гораздо больше…
После этого вечера наследный граф стал частым гостем семейства Решиль…
***В пути. Осознание***
Очнулась я под мерное покачивание лошади, тихо переговаривались люди, некоторые голоса я даже узнавала, мерный цокот копыт, птичий гвалт и осторожно обнимающие меня руки, даже не обнимающие, просто придерживающие — именно так. Не хочу чувствовать на себе чужих рук, не хочу вспоминать! Но события сегодняшнего дня уже всколыхнулись в памяти, и я вздрогнула от отвращения к графу, к самой себе, к ситуации, что повернулась таким омерзительным боком. В ответ на слабое движение меня инстинктивно прижали к себе, и я вдруг ощутила, нет, не увидела, так как глаз еще не открывала, а просто почувствовала эти руки. Они обжигали тело, и вновь в груди взбунтовалась сверхновая, требуя выхода, прожигая путь наружу сквозь мое тело.
— Отпусти! — не открывая глаз, процедила я. Его руки сжались, наверно, больше инстинктивно, но я уже не могла терпеть: огонь в груди нарастал в ответ на его прикосновения, и я резко отстранилась, открывая глаза. — Отпусти, не прикасайся! — Я чувствовала грязь, нет не физическую, а моральную, отвращение. Тело помнило его руки, сжимающие мои запястья и нарастающее возбуждение прижавшегося мужчины. Сцепила зубы чтобы не застонать в голос от бессилия и унижения. — Не смей ко мне прикасаться, никогда, слышишь, никогда…