— Чем я заслужила внимание Вораса? — добавив смирения в голос, спросила я, стараясь не отшатываться от смрадного дыхания жреца и так отстранилась в первый момент, не сдержалась и теперь он смотрит волком, подмечая каждый промах, каждое суетное движение.
— Ты сильная кашасера, дочь моя! — мое сердце пропустило удар. — Теперь ты будешь служить на благо Ворасу, в храме…
— Но, я… — голос сорвался. — Я обещана графу Венсильскому, мой отец дал слово.
— Нет ничего почетнее служения Ворасу, — заученно протянул жрец, и смысл этих слов прозвучал похоронным набатом в голове. «Дева Вораса, — даже сильнейшие здесь долго не живут. Мерзкий обычай, поддерживаемый только в храме Дагоса. Не зря отец столько лет прятал меня в своем замке, не вывозил в свет, обходил стороной столицу… И вот первый раз, как я оказалась в Дагосе, на меня наложил свои потные лапы верховный жрец, на меня — дочь графа Альгошского, самого богатого, самого сильного, самого-самого из аристократических семей, единственного способного взвалить бразды правления королевством, за которым пойдут все. Он — тот самый, что способен противостоять действующему королю, тем более что родовитостью он гораздо превышает Кашара Первого». Мои размышления прервал жрец.
— Я вижу, дочь моя, что ты смирна и воспитана, — он сделал еще один шаг, заставляя меня вжаться в холодную стену, — и жаждешь влиться в ряды дев Вораса, — его рука потянулась к свитым зеленой лентой волосам. Но дочь Альгоша не так легко сломить, увещеваний жреца для этого мало, и я легко увернулась от не ожидавшего такой юркости жреца и ловко вытащила подарок отца из голенища изящного сапожка, что надевала для верховой езды.
— Я умею с ним обращаться, Светлый! — не по годам жестко произнесла, не сказала — отрезала. — И если меня хоть кто-то коснется, одним служителем Вораса в вашем храме будет меньше…
Спорить жрец не стал и бочком, не отрывая взгляда от оружия, протиснулся к двери, что сразу же закрылась за ним, подтверждая мою уверенность, что бежать в открытую дверь бесполезно, там наверняка охрана. Он даже уговаривать и увещевать не стал. Звук задвигаемого засова, натужно скрипящего в несмазанных пазах, вгонял в отчаянье, но хорошо хоть так: этот звук разбудит, предупредит о незваных гостях. Правда, глупо надеяться на благополучный исход. В следующий раз жрец вернется с воином храма и все мое сопротивление сойдет на нет. Против обученного мужчины мне не выстоять… Со стоном я повалилась на свое жесткое ложе…
Быть женщиной на Шаране не сладко. Созданные исключительно для поддержки сил мужчин, пополнения резерва магов и продолжения рода, мы рождаемся как племенной скот. Иметь в семье одних девочек было унижением для мужчины, тогда как сын — гордость и радость. Я была во многом исключением из правил. Отец был рад мне, баловал, дарил игрушки и учил наравне с двумя братьями. Именно поэтому я скакала в седле не хуже мужчин, умела обращаться с оружием, по крайней мере с тем, что было мне по руке: кинжал, легкий меч, лук. Дочь самого влиятельного из графов, я могла не беспокоиться о будущем, знала, что, когда вырасту, меня сочетают в храме и я никогда не буду бесправной кашасерой. Перед глазами встала картинка пятилетней давности и я как будто провалилась в омут памяти; тогда, я впервые испытала дикое потрясение и ко мне пришло осознание, ЧТО в нашем мире значит быть женщиной…
Братья отправлялись к нашему соседу, баронету Хошарскому — тот позвал мужчин на охоту. Отец не очень жаловал того своим вниманием, но на просьбы сыновей отказать не мог, тем более общество собиралось весьма приличное. Я упросила отца отпустить меня с ними. Дочь баронета моя ровесница и отец разрешил развлечься с подружкой. Когда мы въехали во двор замка, баронет во дворе в окружении слуг и дворни наказывал свою кашасеру — мать своих детей. Наказывал, грубо насилуя на глазах детей. Она стояла на коленях на каменных ступенях замка, а вокруг суетилась дворня, прибывали гости. Кто-то отворачивался, кто-то усмехался, но всем было все равно, и никто не заступился, даже когда барон наотмашь ударил ее по лицу. И тогда я возненавидела свою женскую природу, стала усиленно тренировать навыки обращения с оружием, а приехав домой, стребовала с отца обещание, что он никогда не позволит мне быть кашасерой — никогда, ни при каких обстоятельствах и ни при ком. Тогда отец очень разозлился. Мне было одиннадцать и он считал, что такая откровенность нравов совершенно неуместна для юной девочки. Больше в Хошар мы не ездили — никто, никогда.
И сейчас, вопреки всему, храмовники забрали меня, чтобы сделать даже не кашасерой, а девой Вораса — подстилкой для жрецов. От осознания этого хотелось взвыть и проклясть заботу отца, который до последнего не хотел отдавать меня графу Венсильскому, молодому аристократу, который уже около трех лет является моим официальным женихом.