— Ваша светлость, — со всех ног кинулся наперерез сидевший в углу секретарь, — Его величество занят. Позвольте мне запросить аудиенцию и, я уверен, его величество обязательно найдет время принять вас завтра-послезавтра…
— Нет, Шираз, — прервал его граф Альгошский, — мое дело не терпит промедления.
— Но я не могу пропустить к королю без доклада, — секретарь вяло сопротивлялся — прекословить второму лицу королевства, пусть не по значимости, а по знатности и всеобщему уважению, ему совсем не хотелось, но и вызвать на себя гнев монарха тоже.
— Значит, войду без доклада, — он отстранил Шираза с дороги и, не останавливаясь, проследовал мимо застывшей у двери стражи, которая несмело перекрыла вход, но не посмела серьезно сопротивляться и прекословить графу.
— Ваше величество, — граф Альгошский быстрым шагом вошел в кабинет короля, отмахиваясь от вошедших следом воинов охраны, как от назойливых мух.
Кашар кивнул страже, разрешая гостю остаться, и они, пряча мечи задом, попятились в раскрытые двери. «Проклятые графы! — прошипел в голове внутренний голос. — Уверен, ни один из стражей не поднял бы на него руку, а туда же — мечи обнажили», но на слегка обрюзгшем лице короля не дрогнул ни единый мускул, сохраняя добродушно-снисходительную мину. С тем же выражением лица он кивнул графу на кресло, приглашая присесть, но граф остался стоять и с его лица не сошла тревога.
— С чем пожаловал, граф? — прервал затянувшееся молчание король.
— Я пришел за помощью, — склонил голову прежде непреклонный граф.
Немало сил приложил когда-то Кашар, чтобы склонить эту голову к покорности или хотя бы к непротивлению. Когда-то граф Альгошский был основным претендентом на графский титул после «неожиданной» смерти родственников его супруги. Но Альгош велик и богат, а граф тоже только-только отдал Ворасу свою кашасеру и, оставшись единственной опорой двоим сыновьям, не стал претендовать на соседнее графство, причитающееся ему по праву ближайшего родственника мужского пола, а оставил его на попечение Кашара — новоиспеченного графа и мужа племянницы. Наверняка потом, когда войска Кашара осадили его замок, он пожалел об этом решении, но не стал развязывать войну и принес вассальную клятву за себя и за вверенного ему малолетнего графа Венсильского. И вот сейчас этот человек, которого на аркане было не затащить в столицу, пришел к нему за помощью.
— Ваше величество! — вскинув голову и глядя прямо в глаза королю, — у меня похитили дочь, — резко произнес он. — Я прошу помощи в поисках.
— Дочь? — король скептически пожал плечами, выдавая одним этим жестом свое презрение. — Еще и дочь? И зачем ее искать? Ну, похитили, тебе же проще…
— Через несколько дней назначен обряд, — граф старался не выдавать охватившего его бешенства, — а я не могу сдержать данного слова. Это бесчестно.
— Ну, возьмет молодой Венсиль другую кашасеру, — сузил глаза король, отмечая, что граф не возразил, следовательно, действительно граф Венсильский планируемый зять графа. — Чего ты хочешь от меня?
— Лаиша пропала на территории храма, — сказал он и впился глазами в лицо Кашара, за намек, подобный этому, можно и немилость схлопотать, впрочем, милостей у новоявленного короля граф не искал ни раньше, ни теперь. Храм Вораса располагался на одной территории с дворцом, впрочем, так задумывались почти все резиденции правителей, граф и Ворас — верховная власть на земле и за ее пределами — всегда стояли рядом. Дагос не исключение: центральный храм и дворец стоят напротив друг друга. Традиционно храм имеет только одну дверь — в которую входят и выходят и служители, и простые верующие, что пришли посетить храм. Лишь в Дагосе храм соединяется с дворцом крытой галереей. — Она зашла и не вышла, — продолжал граф, внимательно отслеживая реакцию Кашара. — Сопровождающие, не дождавшись на улице, зашли в храм и не нашли ее, но она не выходила…
— Предлагаешь обыскать дворец? — процедил король.
Граф едва сдерживал грозящий выплеснуться гнев, пропала его дочь, его маленькая Лаиша, пропала в храме, откуда нет выхода, затерялась в лабиринте ходов и галерей не то дворца, не то храма. Но кто завёл её в этот лабиринт? Кому потребовалось прятать юную кашасеру? В голову приходило только одно — кто-то заставил её прикоснуться к алтарю. Ещё ребёнком она как-то обняла алтарный камень, и его кашасера, мать Лаиши, испуганно рассказывала, как камень вспыхнул, отражая внутреннюю суть их дочери и пугая её до слез. С тех пор Лаиша никогда не подходила к алтарю… А здесь кто-то узнал в ней сильную кашасеру, узнал и наложил на его девочку свою лапу. И сделать это мог только жрец.