Закрываю глаза, медленно оседаю вниз, пока холод пола не касается спины. Обнимаю колени, вцепляюсь в себя, будто в единственную опору. Волной накатывает боль — не резкая, а глухая, вязкая, как густая смола, тянущая душу на дно.
Сердце будто в кулаке. Ругаю себя за слабость, за каждую мысль о нём, но всё равно хочу — касания, голоса, привычного хаоса его дыхания рядом.
Хочу, хотя прекрасно понимаю — нельзя.
Не могу простить то дерьмо, через которое он нас протащил.
— Почему, Влад?.. — шёпот вырывается сам собой. — За что ты так?.. Ведь я… я же влюбилась в тебя.
Не знаю, сколько воды утекло, прежде чем я выбралась.
Мадина оставила кружку чая и ушла в гостиную, давая мне пространство.
Сижу на кровати, завернувшись в полотенце, и смотрю в окно.
Город — родной и чужой одновременно. Солнце режет глаза, но, наверное, именно это и нужно: быть там, где жизнь кипит, пусть и без меня.
На тумбочке мигает экран телефона.
Сообщений — ноль.
Но я всё равно проверяю.
Как будто надеюсь на чудо.
В голове вспыхивают кадры:
его глаза — холодные, чужие;
её руки, скользящие по нему;
его приоткрытые губы и отрывистое дыхание.
Не-на-ви-жу.
Боль возвращается волной, давит на грудь.
Может, я сама виновата. Может, хотела слишком многого.
Но когда он шептал: «Ты — моя», — я так хотела поверить.
Теперь эта фраза звенит, как насмешка.
Дни тянутся один за другим.
Жизнь кипит — но не моя.
Я будто застряла между «тогда» и «потом».
В один из вечеров Мадина заходит в комнату, садится рядом.
— Ну ты как? — спрашивает.
Пожимаю плечами.
— Не проходит, — шепчу. — Я вроде уехала, но он так глубоко засел… клещами не вырвать. Почему так больно, Мадь?
— Потому что взаправду, — отвечает она мягко. — Всё пройдёт. Просто нужно время.
— А если не пройдёт?
— Тогда ты научишься жить с этим. Каждый новый день — ты уже не та, что вчера.
Я смотрю на неё и чуть улыбаюсь.
Слабо, но искренне.
Позже, когда Мадина засыпает, я долго сижу у окна.
Ночной город светится неоном, отражается в стекле чужими жизнями.
Кто-то спешит, кто-то смеётся, кто-то признаётся в любви на всю округу.
А кто-то просто плывёт, задумчиво, словно во сне — как я когда-то плыла к нему.
К предателю.
Теперь понимаю — всё началось так давно.
Наверное, с первого взгляда.
Что-то зацепило, и дальше — всё само:
шутки, шпильки, этот бесконечный «кто кого»…
Как он тогда сказал?
«Просто правила не мои».
Ха.
Как же иронично, что именно он и нарушил свои.
Уму непостижимо.
Где ты сейчас?.. Думаешь ли обо мне хоть иногда?.. Боже, какая глупость, — поднимаю взгляд к небу, шепчу:
— Пусть отпустит. Пусть поскорее отпустит.
Глава 23. Влад
Бухаю, как последняя мразь, — в гордом одиночестве.
Не ради удовольствия, как раньше, а чтобы заглушить гул в башке. Каждый глоток — попытка выжечь из памяти её лицо, перекошенное от отвращения. Голос, срывающийся на плач. Глаза, полные слёз.
Бесполезно.
Ива не уходит.
Сидит где-то под рёбрами — как гнойник, который не заживает. Только расползается. Ещё немного — и дотянется до жизненно важных органов.
Реакция у неё, кстати, странная. Ну увидела с какой-то бабой — и что? Хули ныть?
Сама же выбрала Даню. А значит, наши игры закончились. Точка.
И всё же…
Каждый раз, закрывая глаза, вижу, как она стоит в дверях кабинета.
С таким видом, будто это я растоптал её чувства, а не она — мои.
Хрупкая. В этом своём чёртовом платье. Подумал — нет. Не она.
Опять мерещится. Страхов бы на метр в таком виде от себя не отпустил.
Злоба подступает.
Моя, родная. Из тех, что выжигают изнутри.
Плачет, а мои губы сами гнутся в усмешке — мерзко, но приятно.
Хоть так увидел, что ей не всё равно. Хоть что-то живое среди руин.
Осознание пришло поздно.
Когда, как последний идиот, сорвался догонять.
А может — ещё позже, когда она билась в моих руках, захлёбывая воздухом и стонами.
Дни текут — вязко, бессмысленно.
Бухло, сигареты, телек.
Живых людей видеть не хочу. Телефон вырубаю. От любого касания триггерит.
После неё — чужие руки будто ледяные.
Ни одна женщина не откликается телом.
После той лестницы, после того безумия в полумраке, я понимаю — никто, кроме неё, не цепляет нутро.
Тошно. От себя, от неё, от всего.
От того, что она увидела.
От агонии в её глазах.
Но больше всего — от проёбанного шанса.
Если вдруг — пусть на секунду — она действительно что-то ко мне чувствовала?..
Как теперь это проверить?
Как вернуть?
Как склеить то, что я сам разнёс в хлам?
Неделя идёт по кругу, как заезженная пластинка.
Семь долбанных дней.
Жаль, что за мной не явится Самара Морган и не утянет в колодец через экран.
Было бы очень кстати.
Пустой мини-бар. Осушенная бутылка. Горечь во рту.
В груди — кратер.
И вдруг понимаю: нужно ехать.
К ней.
Сейчас.
А лучше вчера.
Вскакиваю.
Вертолёты в голове.
Холодный душ. Кофе на ходу.
Ключи. Куртка. Дорога.
Город ещё спит.
Туман стелется по асфальту.
Возле её дома — тихо. Слишком тихо.
Так тихо, что звенит в ушах.
На крыльце появляется — Даня.
Стоит, руки в карманах, смотрит прямо на меня.
Подхожу. Не успеваю рта открыть — ловлю в челюсть.
Не сопротивляюсь только потому, что знаю — заслуженно.
Когда звон в ушах утихает, слышу его голос:
— Я же просил тебя по-хорошему, Влад. Не лезь к ней. Не ломай.
Хмыкаю.
— А что, по-твоему, я сделал? Ты просил — я отошёл!
— Серьёзно? — усмехается, не без агрессии. — Ты себя слышишь?
Тру челюсть.
— Объясни одно, Даня. Почему, когда я уезжал, она висла на шее у тебя? А сломал её — я?
Он проводит ладонью по лицу, будто стирает мысли.
Потом глухо:
— Потому что я признался ей.
Молчу. Делаю вид, мол, не понимаю, о чём речь. Челюсть сводит, но уже не от удара.
— А она сказала, что любит тебя, Влад, — усмехается коротко, с едва уловимой болью во взгляде. На моей памяти, Страхов влюбился впервые, как, впрочем, и я. И дружба дружбой, конечно, однако почему я должен уступать ему? — Представляешь? После всего, что ты с ней сотворил. Сказала — и заплакала.
Тишина звенит между нами.
Он добавляет:
— Обнимала, потому что я ей как брат. Не хотела ранить. Не потому что между нами что-то было.
— Где она?
Даня отводит взгляд.
— Даже если бы тебя это касалось… она теперь далеко.
— Далеко — это где? — шагаю ближе, хватаю за грудки, чуть дёргаю. — Ты отпустил её одну?!
— Она не одна, Влад. Просто… не со мной.
Голос у него ровный, но в нём — сталь.
Дальше не слушаю.
Толкаю, вхожу в дом.
Пол скрипит.
Комнат — чертовски много.
Проверяю одну за другой.
Первая — пусто.
Вторая — тоже.
Третья…
Комната.
Тишина.
На смятой кровати — мой свитер.
Рядом — та самая толстовка, в которую завернул её в ночь игр.
Беру вещи.
Они всё ещё пахнут ею и чуть-чуть мной.
Нами.
Сжимаю ткань, утыкаюсь лицом.
И в груди всё рушится, как карточные домики.
— Видишь? — голос Дани за спиной отрезвляет. — Её здесь нет. Уходи, Влад. Поздно что-то чинить.
— Помоги, — выдыхаю. — Я должен с ней поговорить. Найти её.
Он долго молчит.
Потом разворачивается и, уходя, тихо говорит:
— Если ты не совсем говно — не ищи. Дай ей дышать.