— Ты ненормальный, — шепчу. Но не ухожу.
Он качает головой, и — тихая угроза‑просьба:
— Если уйдёшь — я отпущу руки.
Над городом гудит движение. Музыка снизу, смех, бессмысленные голоса.
А мы стоим на краю — и я понимаю, что это не та постановка, где побеждают оба. Это жизнь, где иногда ставится крест на гордости.
Выдох. Голос дрожит, но решение принимает тело быстрее ума:
— Ладно. Четыре дня. И потом — ты уезжаешь. Навсегда. Понял?
Он кивает без лишних слов. Мы оба знаем: “навсегда” звучит как рукав на ветру — трудно удержать.
Позже, когда помогаю ему перелезть обратно, его руки дрожат — не от спасения, а от боли, напряжения.
Мои тоже дрожат; злость и усталость текут по венам, и где‑то рядом прячется пульс того, что ещё не сказано.
Я думаю, что делаю огромную глупость.
Но четыре дня — это не столько. Это срок, который можно протянуть сквозь зубы. И я хочу знать: что за человек прячется за этой смешной демонстрацией. Может, в этих четырёх днях будет ответ. Может, он просто устал.
Или мы оба устали быть чужими друг для друга.
Правда?..
Примечание автора:
Фраза «семиэтажная мамба рваных джинсов и усталой ухмылки»
• «Семиэтажная» — потому что они стоят на крыше/балконе многоэтажки, и Влад стоит на перилах, на высоте семи этажей. Это подчёркивает и опасность, и абсурд происходящего.
• «Мамба» — отсылка к ядовитой змее. То есть он вроде бы и притягателен, и опасен одновременно — скользкий, гибкий, с нервной энергией.
• «Рваных джинсов и усталой ухмылки» — конкретика, визуальная деталь: его внешний вид (небрежный, привычно брутальный) и выражение лица, где усталость смешана с бравадой.
Глава 27. Влад
Десять утра.
Телефон вибрирует. Мадя — с голосом и гонором прокурора — высаживает:
— Влад, хоть пальцем тронешь Иву — найду, вырву яйца и скормлю чайкам. Понял?
— И тебе доброго, Мадь, — отвечаю с ухмылкой. — Рад, что ты в настроении.
— Не испытывай судьбу. — И отключается.
Ива появляется на крыльце. Мелкая, колкая, ледяная. Пальто обвивает плечи, волосы цепляются за лицо. Я замечаю, как свет падает на её скулы. Красивая. Какая же она красивая. Под левым ребром начинает подвывать, вызывая лёгкий дискомфорт.
Впервые в жизни, возомнив себя джентльменом, мать его, придерживаю для женщины дверь. Убедившись, что уселась, захлопываю и, огибая капот, прыгаю за руль. С бешеным пульсом и позитивным настроем завожу мотор. Колёса шуршат по асфальту. Дорога складывается в петли между холмами, а ещё, пока совсем низкое солнце, режет глаза.
Почему я вообще еду?
Потому что никогда раньше мне не хотелось быть с кем-то, просыпаться в одной постели, делиться чем-то важным. Ну и что там ещё делают парочки в отношениях? Да бога ради. Я даже не представлял, что когда-то мне будет достаточно одной женщины. А с ней всего этого хочется. Как хочется и того, чтобы она об этом знала.
— Зачем продал свою блядовозку? — спрашивает сухим, как песок, голосом. — Она почти новая.
— Не продавал, — отвечаю, с лёгким оскалом постукивая по рулю указательным пальцем. — Эта прокатная. Но если тебя раздражает «Альфа», могу спихнуть после возвращения.
— И зачем?
— Чтобы купить другую. И пообещать, что единственная, с кем я буду разводить в ней блядство, — будешь ты.
Она резко поворачивается. Сверлит меня таким злобным взглядом, что одновременно хочется заржать и перекреститься.
— Ну ты же сама спросила.
— Влад… — голос дрожит, нижняя губа тряслась. — Я знала, ничего не изменилось. Ты всё такой же. Останови.
— Скучал по твоим вспышкам, — говорю наичистейшую правду. — Они меня заводят.
— Влад! — стиснув зубы, отворачивается с демонстрацией подергивания заблокированной ручки — я сказала — останови машину!
— А я сказал, что скучал. — Хмыкаю. — А ты?
— Мудак ты, Владик, — иронично, но крайне смазано пытается кольнуть. — Задолбали твои игры. Меня больше не задевает это.
— Ну, положим, не играю… А знаешь, что меня задевает? — чуть наклоняясь к ней. — Когда ты смотришь на меня, будто я средоточие зла, абсолютно не желая видеть, что на самом деле хочу быть твоей тихой гаванью.
— Тихая гавань? — она отворачивается от окна, моргает своими глазами цвета жасминового чая и криво усмехается. — Правда? А где тогда смерчи, цунами и стая полуголых русалок, которые обычно за тобой следом приплывают?
— Может, с тобой мне хочется созидать, — подмигиваю. — И зачем мне русалки полуголые, когда есть моя бешеная белка, единственная в своём роде?
— Охотно верю, Морозов, — фыркает, морща свой миниатюрный, усеянный веснушками носик. Пока я смотрю на её плечо, на волосы, на то, как лучи солнца лижут её кожу, перепрыгивая с шеи на грудь и обратно. — И хватит пялиться на меня. Следи за дорогой.
Остаток пути движемся в молчании, и эта тишина вязнет, как патока, на каждом вдохе. Музыка спасает меня от собственного безумия, держит в рамках. Потому что если прислушаться к тому, что происходит между нами… то давление наших невысказанных слов, недокасаний, недодыханий превращается в какой-то электрический кошмар. Мы — два заряда, которые либо взорвут машину, либо друг друга.
Дом стоит на склоне, утопая в зелени. Деревянный, с широким крыльцом, будто сошёл со старой открытки. Вокруг — виноградные лозы, озеро серебрится в остатках света. Красиво, хули.
Я останавливаю машину. Тишина такая, что слышно, как щёлкает металл под капотом. Спина ноет после дороги, каждая мышца напоминает о шести с половиной часах пути.
— Нравится? — спрашиваю, с усмешкой наблюдая, с каким интересом она озирается по сторонам. Глубоко вдыхает богатый ароматами воздух, щурясь от удовольствия.
То, что попал в точку, и ей тут нравится — сомнений нет. А мне нравится она. Такая естественная в этом ландшафте. Глаз не могу отвести.
— Красиво… — мечтательно произносит, поворачиваясь.
Сталкиваемся взглядами. Чёрт знает, что видит в моих глазах, но её на меня действуют как маятник для биолокации*. Поэтому ломаным голосом выталкиваю то, что крутится на языке.
— Безумно красивая.
— Зачем мы здесь? — её голос дрожит. Оплетая себя руками и закусив нижнюю губу, заменяет мечтательность на серьёзность. — Имею в виду… почему не отель, например? Почему безлюдная избушка?
— Боишься остаться со мной один на один? — не могу не улыбнуться смущению и попытке храбриться. Она нервничает, но упрямо мотает головой в отрицании. — Тогда вперёд.
Пока вытаскиваю чемоданы, прослеживаю взглядом, как направляется в дом. Сердце бьётся быстрее в предвкушении. В голове — шум, будто кто-то крутит старую плёнку: дорога, дорога, дорога… а потом она. И её движения, запахи, свет, ветер в огненно-рыжих волосах.
На этот домик наткнулся случайно, пока искал наше временное пристанище. Он как-то сразу привлёк моё внимание своей аутентичностью. Вживую он оказался даже лучше. Внутри пахнет деревом, вином, пылью и свежим хлебом. Свет мягкий, тёплый, пыль кружится в лучах, как снег.
— Ты всё предусмотрел, — говорит Ива, не без язвительности в тоне. — И что теперь? Ужин при свечах? Танцы под звёздами?
— Если моей женщине этого хочется — почему бы и нет.
Уголок губ дёргается.
— Знаешь, как говорят? — очевидно, вопрос риторический, потому что я даже предположить не могу, что за мысли роятся в данный момент в её светлой головке. Даже интересно — кто, что, а самое главное — о чём говорит. — «Чтобы из себя что-то строить, нужно из себя что-то представлять», Влад. Так что хватит этих представлений. И я не твоя женщина!
— А это мы ещё посмотрим, моя прелесть, — пропуская мимо ушей явную попытку уколоть меня, давлю весь акцент на «моя». — Давай мириться, Ив. Хочу скорее наладить наши отношения.