Её брови летят вверх, на лбу вычерчиваются мимические морщинки.
— Хочу прояснить. Ты же понимаешь, что залог здоровых отношений — это не шантаж, не угрозы с перил и не гарем в постели?
Да сколько можно понукать этим… Выдыхаю, тру переносицу, стараясь не улыбаться слишком широко на её ревность:
— Если, чтобы ты выслушала, нужно было свеситься с террасы — значит, сделал я всё правильно. А гарем уже распущен.
— Мне нужен душ. — Не сказав больше ни слова, семенит вглубь дома.
Смотрю, как за ней закрывается дверь ванной, и понимаю, что мы на правильном пути. Время, проведённое здесь, действительно всё решит.
Или окончательно поставит точку.
Нихуя. Никаких, блядь, или и точек.
примечание :
Маятник для биолокации —в данном контексте — вспомогательное приспособление для ввода в транс.
Глава 28. Иванна
Я запираюсь в ванной, будто в бункере, и просто смотрю на своё отражение.
Пытаюсь дышать ровно. Вдох. Выдох. Спокойно, Ива. Спокойно.
Но спокойствия — как воды в пустыне.
Горло пересохло, сердце бьётся где-то в животе, там, где должны жить бабочки, а живут, кажется, только ножи.
Пальцы дрожат, как у первоклашки, у которой внезапно спросили: «А он тебе нравится?»
Вот он — эффект Влада Морозова.
Паразит. Вирус. Рецидив, который возвращается, даже когда курс лечения пройден.
Рядом с ним всё опять оживает — слишком ярко, слишком громко, слишком честно. Тело помнит, всё и предательски реагирует.
Я не хочу этого.
Ненавижу, всё что хочу — рядом с ним.
Он может просто пройти мимо — и у меня внутри всё сворачивается в плотный тугой ком, как будто я падаю в ту самую яму, где сидела когда-то после его исчезновения. Я скучала по нему. Боже. Как же до мерзкого много.
И как же токсично мало здравого смысла во мне осталось.
Горячая вода обжигает плечи, спину, шею — будто пытается вымыть из меня всю дурь. Но не получается. Ничего не помогает.
Кожа становится красной, а пальцы сморщенные, как изюм — пора выбираться. Выключаю воду, вытираюсь, заплетаю обычную косу, натягиваю старые штаны и растянутую майку. Всё как-то автоматически получается.
Не успеваю занести ногу над порожком, разделяющим комнаты — Влад появляется в дверях, врывается в дом с уличным холодом, с декабрьским воздухом, который пахнет солью и увядшим виноградником.
Он бросает в мою сторону взгляд — короткий, знающий и такой распаляющий, что ноги слабеют.
А эта его улыбочка уголком губ. Так и хочется стереть её.
— В холодильнике всё забито, — бросает невозмутимо. — Давай приготовим что-нибудь? Салат там, сыр, хамон… Потанцуем потом. Ты же хотела.
Я резко поворачиваюсь, чтобы не видел, как счастливо я улыбаюсь. Дура, блин.
— Я хотела? Ты что-то путаешь. Я ничего подобного не хотела.
— Значит, мне показалось, — пожимает плечами. — Но есть-то ты всё равно будешь.
— Буду, но только сама. Тебя кормить не собираюсь. Слишком много чести.
— О, началось… — тянет он с ленивой усмешкой. — Злючка-жаднючка.
Еле сдерживаюсь, чтобы не швырнуть в него полотенце.
Обогнув меня, не без «случайного касания», скрывается в ванной, а я брожу по дому, пытаясь выровнять дыхание и не думать о том, как близко мы сейчас, как мало простора между нами и как много невысказанного витает в воздухе.
Дом оказывается очень уютным — тёплым, мягким, таким, в котором хочется жить. Не «переждать». А именно жить.
Каждая комната будто нашёптывает:
останься… выдохни… перестань бежать…
Прованс. Лаванда. Дерево. Вино.
Всё слишком моё. Слишком совпадает с тем, что я люблю. Наблюдательный черт.
Всегда было интересно: подобный навык в запоминании мелких деталей — отработан с целью охмурения таких же идиоток, как я, или заводская настройка Морозова?
В спальне — огромная кровать. Одна. Ну конечно. Куда ж без его фирменных «ошибочек».
— Ага, щас, — бормочу себе под нос. — Ляжет он со мной — только через мой труп.
Готовлю поздний обед — лёгкий, красивый. Кусаю виноград. Ножом режу дыню. Салатик. Овощи пахнут чем-то южно-солнечным, как раз тем, чего мне так не хватает в столице.
Влад появляется тихо, как тень.
Брюки едва держатся на узких бедрах, на массивной шее полотенце, в руке бокал, на коже — капли воды. Нервный импульс проходит по мне, как ток. Рефлекторно облизываю вмиг пересохшие губы.
Он смотрит на экран — там Хепбёрн.
Правильная женщина на правильных шпильках.
— Обожаю этот фильм, — говорит он, удивляя меня снова.
— Да не уж то, — мне нельзя смотреть на него. Поскольку стоит дать слабину — быть беде. — Надень майку и люби себе на здоровье.
Он моргает медленно.
— А зачем? Здесь тепло. И ты же так смотришь…
В его взгляде — смешок, ленивый, наглый.
Он прекрасно видел, как я смотрела.
Как взгляд скользнул вниз, как поймал линию его живота, как зацепился за дорожку волос, которая уходит под резинку брюк.
Он видел всё.
Он всегда всё видит. Прям «Око Саурона», ни дать ни взять.
— Забыл взять домашнюю футболку, ты мне свою дашь?
— Тебе — только мешок на голову, — отрезаю. — Чтобы не раздражать меня.
От низкого смеха внизу живота всё сжимается. Вот же напасть-то.
— Боже, Иви… Ты великолепна, когда злишься. Такая колючая. Я уже говорил, что такое твоё поведение меня заводит?
— Иди к чёрту.
— Уже ходил. Там скучно. Вернулся к тебе.
Идиот. Боже, какой же идиот. И как же мне плохо от того, что он мой идиот.
Не собираюсь устраивать ему тёплый приём.
Шарахаюсь на диван, растягиваюсь так, будто он мне его наследством оставил.
Пусть катится в кресло — подальше и без доступа.
Не успеваю даже мысленно похлопать себя по плечу за стратегию, как этот гад абсолютно беспардонно поднимает мои ноги и укладывает себе на колени.
С привычной наглостью.
Как будто это его место.
Как будто я — его, а не самостоятельная единица, решившая держать дистанцию.
И, конечно же, ему мало просто держать.
Он ещё и пальцами проходит по ступням — мягко, уверенно, будто вообще не сомневается, что имеет на это полное право. На секунду позволяю себе прикрыть от удовольствия глаза.
И бесит именно это — что от его прикосновений моментально тает весь мой показной лёд.
Смотрю в экран, но не вижу ничего.
Всё расплывается.
Он наклоняется ближе.
— Кстати… Ты еду мне дашь?
— Нет. Приготовь себе сам!
У меня перехватывает дыхание.
Я хватаюсь за плед, но он без труда выскальзывает из пальцев — он тянет его к себе легко, почти играючи, и от этого меня ещё больше трясёт. Не укладывается в голове, что выбрал меня, а не тех девиц, что вьются вокруг него и готовы ради него и в хвост, и в гриву.
— Ещё раз спрошу, — говорю наконец. — Зачем всё это? Дом. Поездка. Эти… милые сценки с паркуром. Зачем?
Он смотрит прямо — честно, как ребёнок на чупа-чупс, святая простота. Так и тянет обнять и простить.
Ага, конечно. Держи карман шире.
На меня твоё обаяние больше не действует — срок годности вышел.
— Потому что я всё просрал. И хочу исправить. Даже если скажешь, что поздно, я буду пытаться.
— Поздно, — повторяю тихо. — Влад, ты не умеешь брать ответственность. Ты даже тогда не смог просто остаться и поговорить. Ты сделал самое трусливое, что мог — ушёл.
— Да. — Он кивает, не пытаясь оправдываться. — Ушёл. Потому что тогда ты с Данькой…
— И что? — я сжимаю губы. Вот и оправдания подлетели. Меня достало, что у него все виноваты, лишь бы не он сам. Просто поразительно, как он умудряется всегда оправдать себя. — Ты же даже не пытался разобраться. Ты просто решил за всех. Как всегда.