Телефон загорается ещё до восхода солнца.
Даня пишет:
«Я рад за тебя ❤️ Ты достойна счастья.»
Читаю несколько раз. Слова простые, но «достойна» — будто мелкая заноза. Как будто он всё ещё держит меня в прошлом, надеется, ищет отклик. В груди поднимается странная тяжесть: смесь жалости, вины и чего-то сильно бесящего.
Через час — Марго:
«Смотри за ним не как влюблённая дура. Проглядишь — потом не жалуйся. Одним глазом он на тебя, а вторым юбки пересчитывает.»
Спасибо, сестрица. Ты, как всегда, «заботишься».
Только твоя забота — тонкий яд с привкусом горького миндаля.
Я знаю это и всё равно позволяю ему растекаться по мне, выжигая изнутри без шанса на восстановление.
Раз за разом ловлю себя на том, что ищу двойное дно там, где его, возможно, никогда и не было.
Но привычка — цепкая штука. Особенно если однажды уже научила видеть скрытый смысл во всём.
Влад сегодня будто другой.
Не отстранённый — собранный, настороженный, словно внутри него идёт тихий, но серьёзный разговор.
С чего вдруг?
Неужели снова сомнения? Понял, что не готов? Или… наш вчерашний секс оказался не тем, чего он ожидал?
Он то и дело бросает короткие взгляды на телефон, словно чего-то ждёт,
и внезапно предлагает пообедать вне дома, хотя холодильник забит под завязку.
На мой осторожный «зачем?» — слишком ровное, почти выученное:
«Просто так».
И тогда я понимаю: он точно что-то скрывает.
Внутри вместо спокойствия — едва заметная дрожь, тонкая, как трещина по стеклу.
Тревога поднимается всё выше, цепляется за дыхание, за мысли…
Но так же быстро опускается, будто растворяется в воздухе,
когда его тёплое дыхание касается моего виска,
а руки, сомкнутые поверх плеч, держат крепко, уверенно.
И в этом крепком удерживании — весь мой штиль.
В ресторане — камерная атмосфера: мягкие огни, тихий гул голосов, живые музыканты, от которых будто теплеет внутри.
Могло бы быть прекрасно.
Если бы Морозов не решил «на минуту» выйти.
Я наблюдала за ним украдкой — и увидела её.
Девушку с красной помадой, яркой, почти вызывающей улыбкой,
с той уверенной манерой наклонять голову, будто весь мир давно у неё в кармане.
Насвистывая что-то моему Морозову своей красной напомаженной «свистулькой», она молчит лицом, но показывает ему что-то в телефоне.
Он стоит слишком близко.
Убийственно бесит. Они оба.
Меня накрывает стремительно, почти физически.
Будто кто-то вонзает спицы прямо под рёбра.
Это не ревность.
Это страх.
Глухой, утробный, тот самый, от которого я так усердно бежала: страх быть заменённой, страх оказаться вариантом, а не выбором.
И в голове битыми осколками — голос Марго:
«Одним глазом он на тебя, а вторым юбки пересчитывает…»
Одиноко. Глупо. Больно.
И непонятно, почему эта мысль так легко во мне прорастает.
К его возвращению я уже выгляжу спокойной:
слёзы вытерты, дыхание ровное, руки больше не дрожат.
Собранность — как плохо пришитая маска, но держится.
В надежде хотя бы что-то услышать, понять, кто эта вычурная блондинка, я спрашиваю:
— Всё в порядке?
Он отвечает слишком быстро, слишком легко:
— Конечно. Уточнил по меню.
И это «конечно» падает между нами тяжело, как камень.
Так просто. Так уверенно.
Без единой тени сомнения.
А внутри у меня всё расходится рябью,
будто кто-то потревожил воду — и она никак не может успокоиться.
Наш обед будто вязнет.
Еда — пресная, вино — безвкусное, и ощущается в нём только этанол.
Влад старается — я вижу.
Он почти выкладывается: ещё немного — и он включит клоунаду, станет жонглировать апельсинами, лишь бы вернуть лёгкость.
Он внимателен, он рядом… но как будто через толщу воды.
И эта сцена вспыхивает в голове снова —
как бракованный кадр, который упрямо лезет на экран.
Широкая спина Влада.
Милое личико.
Красный свисток.
И липкий, слишком внимательный взгляд, изучающий моего мужчину как будто имеет на это право.
А я — имею?
На закате пишет Даня: они выезжают к нам.
И я никак не могу понять, что во мне сильнее — облегчение или грусть от того, что наш хрупкий дуэт превращается в квинтет… причём квинтет, который едва ли можно назвать слаженным.
Скорее — почти тот самый крыловский «квартет», только чуть расширенный.
И всё же это смешанное чувство живёт во мне упрямо.
Я бы с радостью его вытеснила, заменила чем-то ровным, простым…
Но оно цепляется, не отпускает.
И да, я говорю об этом Владу.
Показушно улыбаясь, намеренно проворачиваю это.
Маленький, почти детский удар — глупый, но слишком человеческий.
Я ведь прекрасно понимаю, как его будет выводить одно только появление Дани.
Влад напрягается предсказуемо: пальцы стискивают руль так сильно, что костяшки белеют.
По его ровному профилю пробегает тень.
— Ладно. Пусть приезжают…
Но я слышу в этом «пусть» целый список слов, которые он не сказал.
Список, звучащий громче его тишины.
В шато мы возвращаемся молча.
Дом встречает привычным спокойствием, и внутри будто становится чуть ровнее.
Но у Влада — совсем не так.
Он злится.
Не на меня — на обстоятельства, на то, что что-то пошло не так, сорвалось, сломалось.
Его раздражение чувствуется в каждом движении — в том, как он закрывает дверь, как проходит мимо.
А я злюсь на себя.
За то, что позволила чужой улыбке разломать во мне хрупкое спокойствие, которое я так берегла.
За то, что дала этому ощущению проникнуть под кожу.
Ночью я долго не могу уснуть.
Он рядом — тёплый, живой, дышит ровно, будто держит меня этим дыханием на поверхности.
Поглядываю на него из-под полуопущенных ресниц и не понимаю:
почему одна сцена с незнакомкой так легко рвёт мою броню?
Почему страх потери оказывается сильнее здравого смысла?
Почему кажется, что стоит мне расслабиться — и я его потеряю?
И вдруг он глубоко вздыхает, словно что-то решив внутри себя,
и бережно подтягивает меня ближе,
укладывает мою головушку на грудь — туда, где бьётся его сердце.
Стук гулкий, чуть ускоренный, будто он тоже волнуется, тоже ищет опору.
И этим молчанием он говорит больше, чем словами.
Я обнимаю его крепко, почти судорожно,
но он не отстраняется — наоборот, его рука ложится мне на спину,
проводит по коже медленно, успокаивающе,
словно гладит не меня, а все мои страхи разом.
Мы дышим в такт, будто подстраиваемся друг под друга,
и в этой тишине — всё.
И его «я здесь».
И моё «я верю».
И то самое чувство между нами, которое не нуждается в словах.
Я запечатываю этот момент в памяти — аккуратно, как драгоценность.
Пока он не рассыпался в пыль.
Глава 37. Даня
Курьер опаздывает на десять минут.
Показательно — будто и он участвует в этой маленькой войне.
Два букета: мой и тот, который заказал Влад.
Его, конечно, невозможно не спутать ни с чем.
Белые пионы, эвкалипт, дымные гортензии. Чистый, выверенный баланс цвета.
Он умеет делать красиво — всегда умел.
К букету приколот конверт.
Маленький, аккуратный. Почерк — каллиграфичный, безукоризненный.
«Схожу с ума от твоих веснушек»
Тепло.
Правильно.
Очень по-владовски: простая строчка, а внутри — привычная смесь самоуверенности и обаяния, которое он выдает за искренность.
Живой инстинкт соблазна во плоти.