Иногда я хочу ненавидеть его открыто — честно, в лицо.
Но каждый раз останавливает то, что было между нами годами: ночные разговоры, дурацкие поездки, моменты, когда мы держали друг друга на плаву.
Жаль только, что камнем преткновения стала именно Ива.
Жаль, что теперь приходится улыбаться так, будто мне действительно приятно держать в руках его слова.
Записку убираю в карман — потом выброшу. Не здесь.
Иве отдам оба букета.
Пусть делает выводы сама.
Мне достаточно будет посмотреть на реакцию Мороза.
Если за всё время нашей дружбы я понял Влада правильно — он промолчит.
Слишком эгоцентричен, слишком сам в себе, чтобы кому-то что-то доказывать или устраивать сцены.
Он переживёт всё внутри — как всегда —
и именно этим разрушит ещё сильнее.
Мы приехали к шато ровно в одиннадцать.
Как я и рассчитывал.
Дорога между соснами плавная, будто ведёт не к дому, а в пасть чего-то огромного и тихого.
Озеро — стеклянное, распластанное внизу, как зеркало, в котором можно утонуть.
Марго идёт впереди — уверенная, собранная, с холодком под ресницами.
Злата — за ней, лёгкая, как вентиляция в пустой комнате.
Я несу два букета — ровно, спокойно, будто это просто формальность, а не часть игры.
И когда на крыльце появляется Влад, всё внутри во мне становится удивительно ясным.
Он выглядит усталым.
Неряшливым.
Несобранным.
Плохой знак для него.
Хороший — для меня.
— Мы приехали, — говорю мягко, почти тепло.
Он не улыбается.
— Проходите.
В прихожей появляется Ива — в простом платье. Ни единой лишней детали. Чистая кожа. Тонкая шея.
У меня на секунду перехватывает горло — коротко, почти незаметно.
— С днём рождения, — протягиваю букет. — Принцесса.
Она улыбается — тихо, искренне.
Утыкается лицом в цветы. Потом бросает взгляд на Влада — острый, волчий.
И мне нравится, что я вижу эту разницу.
Марго подлетает с клетчатой, приторной радостью, и, перехватив у меня второй букет, почти впихивает его Иве:
— С др, сис! — и тут же обнимает Влада чуть крепче, чем нужно.
Он с трудом отцепляет её.
Но взгляд падает на чужие цветы в руках Ивы.
Теперь — точно узнал.
По глазам видно: подсечка попала в цель.
Я не тороплюсь пушить ситуацию.
Она сама течёт вниз, как вода, которой просто открутили кран.
Дальше всё начинает рушиться в мелочах —
именно так всегда рушится то, что построено на эмоциях.
Злата — мягкая, сияющая, будто не от мира сего — щедро посыпает раны солью:
— Влад, а ты неплохо устроился, как всегда… Марго на тебе виснет, и Ива рядом…
Я хмурюсь почти незаметно.
— Злат, не начинай, — тихо, даже доброжелательно. — Ты же знаешь, он исправился. С Ивой он другой.
И смотрю на Влада.
Ровно.
Спокойно.
Как на человека, которому сам предлагаешь шанс.
Марго тоньше.
Профессиональнее.
— Ив, а ты бы видела, как девочки бегали за Владом раньше… — она улыбается мягко. — В школе он был желанным трофеем.
У Ивы дёргается рука.
Бокал звенит.
Я делаю шаг ближе — будто просто хочу помочь.
— Не слушай, — шепчу ей. — Марго любит драму.
Это правда.
Но в правде можно утопить и ложь.
Весь день мы делаем планомерные вбросы битого стекла —
и ближе к вечеру начинаем наблюдать за созданием собственных рук.
Во Владе что-то ломается.
Я слышу это, как треск старого дерева — негромко, но необратимо.
Приношу Иве десерт — просто жест.
Вежливый. Без скрытого смысла.
Ну, наверное, без него.
Моя вежливая крошка не может не поблагодарить —
дарит ослепительную улыбку.
Влад это видит.
И ловит триггеры.
Дёргается.
Задевает бокал.
Вино проливается на скатерть красным пятном.
— Осторожнее, — тихо замечаю. — Ты сегодня на нервах.
Он смотрит на меня — остро.
Пытаться бить в грудь и доказывать правоту — не его стиль.
Он будет глушить в себе агрессию, а потом раздаст, как вай-фай.
Но я смотрю мягко, снисходительно, будто понимаю.
Уметь быть правильным в нужный момент — искусство, которое Влад никогда не освоит.
Ива тушит пожар.
Марго улыбается.
Злата делает вид, что ничего не замечает.
А я стою рядом.
И вижу, как трещина превращается в линию разлома.
Глава 38. Даня
Закат стекает по стенам шато мягким огнём — не ярким, а обволакивающим, как будто вечер решил говорить шёпотом.
Сосны вокруг покачиваются медленно, и их шелест похож на перешёптывание: тихое, внимательное, слишком откровенное для чужих ушей.
Я выхожу на веранду.
Прислоняюсь к прохладным перилам.
Зажигаю сигарету и тянусь к привычной тишине.
Дым поднимается ровно, лениво, растворяясь в воздухе, тяжёлом, как янтарь.
И в этот янтарь впивается звук — голоса.
Я не подслушиваю.
Просто здесь всё слышно лучше, чем люди привыкли: стены старые, воздух плотный, а чужая боль всегда звучит громче собственной.
— Ты правда думаешь, что я всё придумала?! — голос Ивы ломается на выдохе, будто о край стекла.
— Я думаю, что Даня этим пользуется! — бросает Влад — резко, с тем надломом, который он всю жизнь прячет под бравадой.
Я замираю.
Не из интереса — из привычки.
Есть моменты, к которым лучше не подходить слишком близко, чтобы они не раскусили твоё дыхание.
Пауза.
Ива отвечает сразу, не оставляя себе пространства для сомнений:
— Даня честный. Он не такой, как ты.
Слова падают тяжело, будто на пол высыпали мокрый песок.
Комната, сад, воздух — всё становится вязким.
Такой тишины я давно не слышал.
Телефон Влада звонит.
Раз.
Потом второй раз — настойчивее, как будто кто-то ломится в чужую жизнь.
Ива смотрит на него — я почти вижу, как.
И говорит спокойно, слишком спокойно:
— Ну так ответь. Вдруг без тебя кто-то помирает.
Она разворачивается и уходит.
Тихо.
Без жестов, без демонстрации, без театра.
Такие уходы — самые острые.
От них воздух звенит.
Я придавливаю сигарету к краю пепельницы.
Слишком медленно для человека, которому это неважно.
Слишком спокойно для того, кто всё понимает.
И возвращаюсь в дом — как будто ношу в руках что-то хрупкое и могу уронить любое слово.
Влад стоит в центре комнаты.
Плечи опустились, взгляд пустой, обесточенный.
Он похож на человека, который потерял ключ от собственной жизни и только сейчас понял, что дверь захлопнулась.
А в моём кармане шуршит его открытка.
Тонкая бумага.
Неловкая нежность.
То, что должно было оказаться у неё.
«Схожу с ума от твоих веснушек».
Я чувствую, как уголки губ сами поднимаются.
Очень тихо.
Почти незаметно.
Иногда нужно всего лишь стоять рядом.
Не говорить.
Не доказывать.
Люди сами доделывают остальное: спотыкаются об собственные страхи, об привычки, об старые раны.
Я смотрю на Влада.
Тепло.
Почти по-дружески.
Мы оба знаем правду:
волки улыбаются тише всех.
Глава 39. Даня
Иву я нахожу в саду.
Старые ели склоняются над лавкой, будто пытаются укрыть её от мира.
Трава шепчет под ветром, воздух пахнет холодной смолой и поздним вечером.
Красота неподвижная — как вода в глубоком озере.
Она сидит, сцепив пальцы на коленях,
смотрит в землю так, будто именно там открылась трещина, через которую уходит всё, что она держала в себе слишком долго.