Глаза красные.
Плечи едва заметно дрожат.
С её места видно, как Влад вошёл в дом — и не вышел за ней.
Иногда расстояние между людьми измеряют не шагами, а тем, кто первым отвернулся.
— Ты в порядке? — тихо спрашиваю.
— Конечно, — отвечает она.
Слово пустое — как чашка, в которой давно нет чая.
Усталость — удобное укрытие для того, что страшно признавать.
Марго появляется бесшумно — чёрная тень с алой помадой, аккуратная, как резкий взмах скальпеля.
Садится рядом, достаёт телефон — будто случайно.
— Он кому-то пишет, — бросает лениво. — Хочешь посмотреть?
Ива вздрагивает, словно ток прошёл по коже.
— Зачем?.. Я… не уверена…
— Иногда лучше знать заранее, — шепчет Марго. — Чтобы потом не было поздно.
Телефон оказывается в руках Ивы.
На экране — чёрный прямоугольник ожидания.
И вспышка.
Имя: Анжела 🖤.
Я знаю, кто это.
Знал давно.
Знал и то, что Влад избегает её столько лет, сколько вообще возможно избегать человека, давшего тебе жизнь.
Но сейчас — молчу.
Иногда тишина звучит громче слов.
Сообщения — свежие, быстрые, будто чужая история прорвалась в их день:
«Удалось купить вино? Встретимся вечером, сразу как вернёшься?»
«Лучше вечером. Как договаривались.»
И то, что ломает Иву окончательно:
«Влад, я люблю тебя. Спасибо, что даёшь нам шанс всё исправить ❤️💋»
Лицо Ивы бледнеет.
Плечи будто складываются внутрь.
Она смотрит на экран так, как смотрят на что-то болезненно правдоподобное — слишком жёсткое, чтобы принять, и слишком чёткое, чтобы отвергнуть.
— Это… когда? — шепчет она.
Марго щурится:
— Вчера.
Я делаю полшага назад — не вмешиваюсь.
Её боль заполняет всё пространство.
— Странно, — произношу мягко. — Если он хотел показать, что изменился… способ, правда, странный.
Я не толкаю её.
Я лишь открываю дверь, которую она и так уже держит за ручку.
Она резко встаёт.
Пальцы сжимают телефон так, будто он виноват больше всех.
Я не останавливаю.
Иву сдувает ветер — она идёт к дому почти не касаясь земли.
Мы с Марго следуем не спеша, под руку.
У ступенек появляется Влад.
Бледный.
Выжженный изнутри.
Он смотрит на Иву так, будто между ними не слова — пропасть.
— Тебя не учили, — голос хриплый, рваный, — что нельзя копаться в чужих вещах без спроса?
— И… Белка… — болезненная усмешка. — Ты ударила. Сильно. Я не предполагал, что у тебя такая тяжёлая рука.
Она дрожит.
Не от холода — от предательства, которое не умещается в груди.
— Не называй меня так, — выдыхает. — Ты врёшь. Всегда. Я тебе верила. А ты… снова. Ты мне противен.
Он сглатывает.
Трудно оправдываться в том, чего не делал — особенно если виноват в другом.
— Ты хочешь объяснений? Настоящих?
— Я хочу, чтобы тебя не было рядом.
Проваливай отсюда. От моей семьи… — она обводит нас троих взглядом. — И желательно из моей жизни.
Пауза.
Длинная.
Тяжёлая.
Он кивает:
— Ладно.
Раз вы так решили…
Вы.
Он смотрит на меня.
Не с ненавистью — с пониманием, что бой проигран.
— Позаботься о ней, — тихо говорит. — И… будь аккуратен по дороге домой.
Странно слышать заботу от человека, которого только что разрушили.
Особенно от Влада — человека, который всегда казался слишком лёгким, чтобы по-настоящему болеть.
Жаль его немного.
Но на войне как на войне.
Уверен, уже завтра он найдёт, в ком утопить свои печали.
Дверь хлопает.
Фары режут сумерки.
Машина исчезает.
Уезжает не враг.
Уезжает человек, который любил — возможно, неправильно, неопытно, но честно.
Ива стоит на середине двора, покачиваясь, словно выпила слишком много.
Потом запрокидывает голову — и с тихим, рваным стоном опускается на колени.
Складывается, словно из позвоночника выдернули стержень, и всё её тело рассыпалось внутри, как детали конструктора.
Марго приседает рядом, гладит её по плечу:
— Надо уметь смотреть правде в глаза.
Я молчу.
Потому что это — не правда.
Это — тень, которую я позволил ей принять за истину.
Я смотрю на Иву:
на согнутую спину,
на дрожащие руки,
на то, как она пытается собрать воздух, будто он рассыпается.
И где-то глубоко внутри поднимается вопрос:
а стоило ли?
Если бы я сказал: «Анжела — его мать»,
если бы остановил Марго,
если бы просто не молчал…
они были бы вместе.
Но теперь — поздно.
Теперь передо мной — сломанная девочка
и тени, которые я сам впустил.
И в горле — металлический привкус.
Потому что волки редко жалеют овец.
Но иногда, почему-то, жалеют тех, кто верил слишком искренне.
Глава 40. Влад
Я не помню, как оказался на трассе.
Просто сел в машину и поехал.
Руль держал так, будто хотел его сломать.
Фары мелькали, дорога скользила, навигатор молчал — и слава богу.
Похуй куда. Главное — подальше.
Когда спохватился, уже въезжал на знакомую улицу.
Южный курорт.
Море где-то рядом.
Воздух пах солью и усталостью.
В багажнике — несколько ящиков с вином.
Выхватил одну бутыль.
Открыл, сделал пару глотков прямо из горлышка.
Кисло, терпко. Как всё сейчас.
Три часа ночи.
Я стою под окнами дома, где живёт Мадина.
Нажимаю звонок. Один раз. Второй.
Щёлк.
Дверь открывается — и на пороге появляется она: сонная, растрёпанная, в плюшевых тапках-кроликах.
— Влад?! — глаза квадратные. — Ты… какого чёрта? Где Ива?
Я молчу.
Долго смотрю не на неё — на тапки.
На этих двух белых кроликов, что глядят на меня пустыми глазами из синтетического меха.
И вдруг слышу свой собственный голос:
— Тебе не кажется, что это зверство?
— Что? — моргает она.
— Ну… топтать бедных пушистиков. Им же больно.
Мадина смотрит на меня как на психа.
Потом — на свои тапки.
Открывает рот, чтобы что-то сказать, но я уже протягиваю ей бутылку:
— Держи. Я зайду? — спрашиваю. Хотя, если честно, не спрашиваю вовсе.
Она не успевает ответить — я уже прохожу в коридор, рюкзак шлёпается на пол, куртка вешалку промахивает.
Квартира пахнет ромашкой, мелом, ванилью — чем-то таким же пахло в её студии.
Я нахожу кухню. Шарюсь по шкафам, открываю, хлопаю дверцами.
— Влад! — наконец выдаёт она, — ты вообще нормальный?
— Был когда-то, — бурчу. — Сейчас едва ли.
Нашёл бокалы. Достал два.
— Будешь?
— Да, но только вино, — отзывается Мадина, прищурившись. — А тебе, кажется, нужно что-то покрепче.
Она подходит к ящику, достаёт начатую бутылку Red Label, ставит на стол.
— Я, так и быть, выпью то, что ты притащил. А ты — вот это.
Поворачивается к морозилке:
— Кинь лёд в «рокс», пожалуйста.
Я делаю, что сказано. Механически.
Стакан, лёд, виски.
Садимся напротив.
Она смотрит на меня поверх бокала — уже без сна в глазах, только осторожность и тревога.
— Ну? — говорит наконец. — Давай по порядку. Какого дьявола ты приперся в три ночи, и где, чёрт возьми, моя Ива?
Я молчу.
Смотрю на жидкость в стакане, будто в ней ответы.
Потом хрипло выдыхаю:
— Потерял.
Мадина тихо фыркает, но не смеётся:
— Не смешно.
— Мне тоже, — говорю. — Мадь, я правда старался. Просто, знаешь… иногда всё рушится не потому, что кто-то плохой. А потому что кто-то слишком устал.