Она долго молчит.
Потом тихо, почти шёпотом:
— Мне нихрена яснее не стало.
Вино быстро закончилось. Виски — нет.
Мадина сидела напротив, босая, с ногами, поджатыми на стуле, и смотрела так, как умеют смотреть только старые друзья: не осуждая, но заставляя выговориться.
Как же повезло моей девочке с «мамой Мадей».
Я провёл ладонью по лицу, опрокинул остатки из стакана и поставил его слишком резко. Лёд зазвенел, разрывая нервы.
— Так, — сказала она, — хватит себя жалеть. Рассказывай всё. По порядку.
— По порядку? — усмехнулся я. — Ладно, попробую.
Я выдохнул, откинулся на спинку стула и уставился в потолок.
— Мы помирились. — Голос хриплый, будто чужой. — Сначала просто говорили. Потом… как-то всё случилось само. Упали с обрыва — буквально, — усмехнулся. — И когда лежали внизу, с этой идиотской травой в волосах, меня перекрыло. Я сказал ей, что люблю.
Мадина вскинула брови.
— Ты? Сказал?
— Да. Я. Первый раз в жизни. Никому до этого не говорил. И ни к кому ничего такого не чувствовал.
Я взял рокс, покрутил в руках.
— И понял, что не хочу отпускать её. Ни на день. Ни на час.
— А потом?
— Потом… началась дичь, как всегда со мной. — Горько усмехнулся. — Готовил сюрприз. Завтрак, пикник, ужин. Всё до мелочей. Круассаны с миндалём и белым шоколадом, вино, антипасти. Даже нашёл поставщика, который обещал всё доставить точно ко времени. Хотел, чтобы это был день, который она запомнит.
Я замолчал, потом потянулся к рюкзаку.
Поставил его на стол, открыл молнию и достал два бархатных футляра.
— Вот.
Мадина приподнялась, округлив глаза.
— Влад, ты что, серьёзно?..
Я кивнул.
— Долго думал, что подарить. Пусеты — показались идеальными. Просто, элегантно, по ней.
Она открыла первый футляр, в глазах мелькнуло одобрение.
— Очень красивые.
— А второй? — спросил я.
Она открыла второй и замерла.
— Это… кольцо?
— Ну… — усмехнулся я, — я же говорил, что в дребезги.
— Ты… собирался сделать ей предложение?
— Нет, — покачал головой. — Не так. Просто хотел подарить. Без коленопреклонностей, без цирка. Хотел посмотреть на её реакцию. Если бы засомневалась — сказал бы, что это комплект. А если бы приняла… — я пожал плечами, — был бы самым счастливым идиотом на планете.
Я налил себе ещё.
Мадина не перебивала.
— Я из кожи вон лез, Мадь. Реально.
С утра до вечера бегал, договаривался, собирал. А она…
Сначала светилась. Такая горячая, нежная, живая, будто вся комната дышала вместе с ней.
А потом — будто выключили.
Холодная. Отстранённая.
— Даня, — тихо вставила Мадина.
— Точно. — Я ударил кулаком по столу, лёд зазвенел снова. — Её ненаглядный братец. Появился с цветами, с этим своим улыбчивым лицом. Ива начала защищать его, как святого.
Я стою как вкопанный, молчу, смотрю. Он приносит два букета. Один — мой, белый, огромный, с рустиком. Второй — веник. И что делает их семейка? Этот веник Марго протягивает Иве «от себя».
А мой букет — оказывается от Данечки.
— Серьёзно? — Мадина тихо выдохнула.
— Ага. Я промолчал. Думал: «увидит открытку, поймёт». Ага, как же.
Я сделал большой глоток.
— Потом они весь день меня провоцировали. Марго специально липла. Даня шептал что-то Иве на ухо. Я держался. Но ближе к вечеру уже еле сдерживалась она.
Пытался поговорить, но Ив сорвалась.
Ревновала, знаешь? — усмехнулся я, глядя в пол. — И это было даже хорошо. Значит, не похуй на меня, мудака.
Пока не зазвонил телефон.
Я сбросил. А она ушла.
— А дальше?
— Дальше — пиздец. — выдохнул я. — Пока я готовил ужин, телефон, видимо, подрезали. Через полчаса она влетает с ним в руках, белая как стена. Кричит, швыряет мне телефон в грудь, орёт, что я подонок и чтобы я убирался.
Мадина молчала.
Я протянул ей телефон, открыв чат с «Анжелой 🖤».
Она прочитала и выругалась.
— Влад, ну очевидно же, что это…
— Моя мать, — перебил я. — После развода родителей мать ушла в клубы, тусовки, новые жизни.
Потом вспомнила, что у неё сын.
Начала писать, звать, мириться.
Я не могу даже назвать её «мама».
И вот теперь скажи мне, что я должен был делать? Объяснять при всех? Доказывать, что не сплю с женщиной, которая меня родила?
Я усмехнулся.
— И как мне это объяснить, Мадь? После пощёчины? Перед всеми?
Нет уж. Я ушёл. Гордость — последнее, что осталось.
Она долго молчала.
Потом тихо сказала:
— Дай ей время. Пусть всё остынет.
Я покачал головой.
— Не хочу ждать. Не хочу доказывать, что я не мудак.
Я просто хочу, чтобы она верила. Без причин.
Как дети верят в Санта-Клауса.
Глупо, слепо, но искренне.
Я потер ладонью лицо.
— А ей проще думать, что я — злостное зло. Что я всё испорчу.
Может, и так.
Но, чёрт, я впервые хотел, чтобы в меня верили. Просто потому, что я — это я.
Мадина повертела бокал, потом сказала:
— А может, дело не в ней, Влад?
— В смысле?
— Может, ты сам всё рушишь, пока тебе не больно. Прячешься за цинизм, за холод. Привык, что тебя бросают — и теперь сам бросаешь первым.
Когда тебя по-настоящему любят, ты не знаешь, что с этим делать.
Я хмыкнул.
— Может. Но я не умею по-другому.
— Научись, — сказала она тихо. — Иначе потеряешь её навсегда.
Она ушла к шкафу, достала плед, бросила на диван.
— Переспи с этим. Утром решишь, что дальше.
Я кивнул.
Потом посмотрел на футляры.
Взял кольцо. Долго крутил его между пальцев.
Металл был холодным. Тяжёлым.
Слишком.
Я подошёл к окну.
Открыл его. Ночной воздух пах солью и мокрым асфальтом.
— Знаешь, Мадь, — сказал я тихо, — я, наверное, не создан для счастья.
Она повернулась, но я уже сжал кольцо в кулаке и метнул его в темноту.
Звук — короткий, металлический.
Кольцо ударилось о камень и исчезло где-то внизу.
— Влад! — Мадина подскочила.
— Всё нормально. — Я посмотрел в окно. — Пусть будет там. Может, море принесёт тому, кто умеет не портить всё, к чему прикасается.
Я стоял так долго.
Пока пальцы не заныли.
Пока в груди не стало чуть тише.
— Вот и всё, — сказал я. — Ты поможешь мне справиться?
Мадина ничего не сказала.
Просто подошла и молча обняла.
Тихо. Без жалости.
И я не удержался.
Просто закрыл глаза и позволил себе быть живым.
Глава 41. Иванна
Дорога тянется бесконечной змеёй.
Асфальт под фарами блестит, будто его посыпали блёстками.
Сзади хихикают Злата и Марго — неубиваемые, как всегда.
Перескакивают с темы на тему: загар, море, чьи-то шуточки.
Их смех скребёт по моим нервам ржавыми гвоздями.
Даня время от времени бросает косые взгляды, будто ищет момент коснуться моей руки.
Я отдёргиваю ладонь, даже не поднимая глаз — словно от раскалённого металла.
— Может, остановимся на ночь? — мягко спрашивает он.
— Нет. Доедем. — мой голос ровный, плоский, безжизненный.
— Ты устала. Я устал… — он раздражает меня этим нытьём. Сейчас меня раздражает буквально всё.
— Устал — я поведу сама. Или доверю нашему асу сзади, который точно умеет ездить по лужам. — огрызаюсь, прожигая галёрку взглядом.
Страхов тяжело выдыхает, но спорить не пытается.
Мы всё же останавливаемся на заправке.
Я остаюсь в машине.
Ноги гудят, глаза режет от усталости, но сон не приходит.
Внутри всё полыхает синим пламенем.
Не замечаю, как возвращается Даня, протягивает кофе и белый шоколад.
Запах обрушивается сразу: сливочный, сладковатый… слишком знакомый.