Но мы — в одной чаше с кипятком, это очевидно.
— Мадина с детства тащила меня на танцы, — спокойно объясняю. — Просто я не пошла дальше. Не моё. Бросила перед соревнованиями.
— Бросать на пике — твой конёк.
Не будь мне насрать — сказал бы: зря.
Двигаешься зачётно, фигура — заебись. Особенно… жопа.
— Очень по-деловому, Владислав Викторович, — усмехаюсь, пытаясь разрядить воздух.
Скрип его зубов слышно даже сквозь музыку.
— Что мне делать, тренер?
— То, чего ты обычно не умеешь, — усмешка. — Довериться партнёру. Дать вести.
Он хватает меня за руку и резко притягивает.
Так быстро, что щёлкают зубы.
Вторая ладонь сама находит его грудь.
Разряд. Будто ток. Будто мы — дефибрилляторы друг для друга.
Мы двигаемся.
Слишком близко.
Слишком слаженно.
В каждом шаге — обида.
В повороте — злость.
В прикосновении — любовь, которую никто из нас не отпустил.
Любовь… правда?
— Я два месяца не мог спать, — вдруг говорит он. — Знаешь почему?
— Влад…
— Потому что даже во сне ты появлялась. Кошмарила меня. А потом — прошло.
Я проснулся и понял, что больше тебя не люблю.
Я замираю. Музыка идёт, а я — нет.
Он подхватывает за талию, крутит, притягивает.
Так близко, что его дыхание обжигает щёку.
Но я снова лечу в кроличью нору.
Он толкнул.
Пару рваных вдохов — и я не держу слёзы. Пусть видит.
— Так зачем пришла? Прощения просить? Время зря потратила.
— Нет. Я… — ищу слова — пусто. — Если это поможет, я на всё согласна.
— Плохая идея, ведьма, — эхо прошлого. — Мы уже сгорели. Примирять нечего.
И он отпускает.
Глава 48. Влад
Сближение для меня всегда было чем-то сложным — не с телесной стороны, там всё просто: вошёл, вышел, до свидания. Я не святой. У меня нет инструкции, как себя вести, что делать, когда душой прикипаешь.
Пока другие созидали — я ломал. И видит Бог, я хотел… как же я хотел, чтобы с ней всё было иначе.
Когда увидел её на кухне — такую маленькую, похудевшую, с огромными красными глазами — внутри всё всмятку.
В голове одна мысль: бежать со всех ног.
Трусливо капитулировать, потому что знобит от неё.
Чего душой кривить — я болею месяцами по ней.
Казалось бы, начал оправляться, но один взгляд — и теряю равновесие.
Нельзя. Табу. Она не моя. Всё.
Беда приходит, откуда не жду: не успеваю осознать блядский поступок Ди. Она толкает мне «в руки» ситуацию, замок щёлкает — и я слышу, как захлопывается ловушка.
В голове пустота — и только мысль, будоражащая нутро: обеих переиграю. Одну — фигурально, другую — очень даже физически.
Замкнутое пространство студии — мой новый барьер.
Мадина — хренова злопамятная стерва:
— Уплочено, Владюша.
Охуеть теперь. Она до старости припоминать будет, да?
Разглядываю «сокамерницу» — и мне ни хрена не нравится то, что вижу.
Меня взъёбывает сам факт её вида.
Мурахи бегут от затылка и ударяют в пах; зверь внутри поднимает голову.
У меня женщин не было почти полгода.
Мадина вообще даёт отчёт своим действиям?
Я же за час разнесу её подруженьку в пыль.
Глушу зверюгу, что грудь дерёт и на волю просится — к «самке» своей.
А она добирается до станка, закидывает ногу на перекладину — движение, точёный контур, покатые бёдра — и я, блядь, вновь попадаю в это залипалово.
Идеальная поза, чтобы сорваться.
«Держите меня семеро», — так и хочется вмазать себе, плывущему от похоти, ни хрена не учащемуся на ошибках дегенерату.
Суки. Все бабы — хитрые суки.
Аплодирую стоя этому спектаклю имени Погорелова — и понимаю, что я гвоздь программы.
Всё время думал: она другая. Не такая, как все.
Ага, хрена там.
Обычная самка, как те, что вечно вешаются мне на шею.
И ведь, сука, понимаю — желание обоюдное. Хочет меня ведьма.
Но эта игра «бабской вешалки» уже заебала.
Хочу всё или ничего.
Без неё хуёво — с ней вдвойне.
Я устал ходить по этому полю, надеясь, что, наступив на мину, пронесёт.
Хватит.
Глушит обида дикая.
Дёргаю её жёстче, чем планирую, и получаю ожог четвёртой степени от её касания.
Похуй. Пляшем дальше.
— Я два месяца не мог спать, — выплёвываю зло, раньше, чем успеваю запретить себе говорить.
— Влад… — тихо.
Слушай. Раз пришла.
Я сжимаю пальцы ещё крепче.
— Потому что даже во сне ты появлялась. Кошмарила меня.
А потом всё прошло, — стараюсь говорить ровно, хотя внутри шторм. — Я проснулся утром и понял, что я тебя не люблю.
Вру, конечно.
Пиздец как люблю эту дрянь.
Этой фразы хватает, чтобы запустить стихийное бедствие внутри меня.
Потому что Белка деревенеет — и начинает рыдать.
Никогда раньше я не видел её такой — и мне удавиться хочется.
Из шкуры выпрыгну, лишь бы не плакала.
Но ей я, конечно, этого не покажу.
— Влад, мне больно…
А мне, блядь, не больно?
С этим немым вопросом, допускаю стратегический промах: ловлю её взгляд — зелёный, как жасминовый чай.
Вдыхаю слишком глубоко — ванильная кислота любимого запаха прожигает новые дыры сердце.
Глотаю — и пропускаю удар её слов.
— Поцелуй меня, Влад, — шепчет, подтягиваясь ближе.
Никогда не была такой смелой.
Теперь будто знает, что делает.
С кем научилась?
Если не со мной — с кем?
Эта мысль рвёт сильнее, чем её слёзы.
— Хорошая попытка, — хриплю. — На ком тренкалась, мм?
— Я…
Сам спросил — сам же боюсь услышать.
Прибью, если скажет лишнее.
— Не говори. Не хочу знать.
Я сделал, как просила — убрался.
Чего припёрлась? Скучно?
Не понравилось, как другие трахают?
Её передёргивает — и мне сладко, как коту сметана.
Получаю смачную пощёчину. Совру если скажу что не заслужено. Но делаю вид глубоко оскорбленного.
— Правда глаза режет? — ржу. — Ещё раз ударишь — сломаю. Поняла?
— Я не буду реагировать на твою грубость.
Потому что всё это — из обиды. Но мне не нравится…
— Знаешь: нравится — не нравится, танцуй, красавица.
Пришла сама. Дверь там.
Не нравится — уходи, — играю власть.
Хотя сам готов улепетывать.
— Что мне сделать? На перилах повиснуть? Я дала тебе шанс. — ну, серьёзно, кто тебя этим манипуляциям учил?!
— Ага. И смотри, к чему привело, — резким движением возвращаю её в позицию, потому что не понимаю, какого хрена она такая спокойная, когда меня ломает на части.
В повороте её руки скользят на мою шею — и, зараза…
Она целует.
Смазано. Проверяя мое самообслуживание.
А его тю-тю, — нет.
Позволяю эту блажь, пока не ловлю передоз её вкуса и запаха.
Пока не сносит чердак.
Очухиваюсь, когда прижимаю полуголое тело своей малышки к зеркалу. Да с хера ли «своей»? Не моя она. Её ягодицы — на перекладине, ноги — оплетают мои бёдра. Мои руки врезаются в талию. И я — дурак — кусаю, потом зализываю ее шею, как бешеная псина.
Как у неё это выходит? Магия. Сука.
Не секу как, но футболки уже нет.
Ещё секунда — и потеряю штаны.
— Влад мой, — стонет.
— Заткнись.
— Пожалуйста, любимый…
Этот ее запрещенный прием « ЛЮБИМЫЙ» — работает. Я почти сдаюсь.
Удушье от неё — желанная пытка.
И тогда — идиота кусок — спрашиваю то, чего знать боюсь:
— Сколько их было?
Со сколькими ты была?
Её глаза — огромные, испуганные:
— Я люблю тебя.
Только одного.
Мне и первого её признания за глаза было — а повтор… летальный исход.
Кровь несётся по венам, будто кто-то открыл кран.