Мне нужно видеть.
Я слишком много раз представлял это.
— Ну же. Пососи, — опускаю ладонь и начинаю поглаживать её скулы. — Умница, продолжай. — хвалю ее неумелые попытки.
Минет — дилетантский.
Но — лучший. Потому что в её исполнении.
Тяну шнурок на шее — платье падает на талию.
Рывком тяну стройное тело вверх — иначе кончу ей в рот.
Сдираю блестящую тряпку с трусами.
Цугцванг*. Член стоит колом от одного вида.
Грудь в ладони — идеальный размер для хватки.
Ползу выше, к плечам — вжимаю пальцы, ставлю границу.
Она всё равно тянется к губам, перешагивая мою грань.
Я резко отстраняюсь — и изменившаяся траектория заставляет её губы скользнуть по моему подбородку.
Выдыхаю с облегчением — за малым не влетел в этот капкан.
— Никакой ванильной хуйни, — припечатываю. — Только секс.
Примечание автора:
Цугцванг— ситуация, при которой любое действие только ухудшает положение дел.
Глава 50. Одна на двоих
— Знаешь, как ты сейчас выглядишь?
— Нет, не знаю, — отвечаю в уме. Жалко? Как шлюха?
Не успеваю найтись с ответом — да он его и не ждёт.
— Я за всю жизнь не видел ничего более пиздатого.
Не успеваю оценить по достоинству столь «щедрый комплимент».
Морозов резко подаётся бёдрами вперёд, входит глубоко в горло — я закашливаюсь, из глаз потоком бегут слёзы. Упираюсь ладонями, пытаясь оттолкнуться.
— Расслабь горло, — ведёт пальцем по шее, почти невесомо, растирая сведённое спазмом место.
Не помогает. Отстраняюсь, чтобы вдохнуть поглубже.
— Всё. Зовём реаниматологов? Конец эксперимента?
Прикрываю глаза, потому что смотреть стыдно.
Влад же расценивает всё в свою пользу и, поднявшись на ноги, начинает толкаться — как к себе домой.
Первые движения запускают рвотные рефлексы — стараюсь заглушить их, цепляюсь за его реакции: неконтролируемые стоны, вкус, запах.
Через какое-то время понимаю — всё как надо. Ему нравится, и мне нравится.
Распахиваю глаза — и сразу встречаюсь с его взглядом.
Между ног всё пылает, требует разрядки.
Тянусь к клитору, растираю влажность.
Успеваю сделать всего пару движений, когда над головой звучит низкое, почти змеиное шипение:
— Су-у-ка… блядь.
Рывок — и грудь прижимается к холодному стеклу.
Соски простреливает контрастом температуры.
Пугаюсь, извиваюсь — за стеклом толпа, сотни людей, и кажется, что все уже видят меня.
— Не бойся, — шепчет хрипло у уха. — Мы их видим, а они нас — нет.
Колени подкашиваются.
Я схожу с ума, тараторю его имя как молитву, ногтями скребу гладкую поверхность стекла.
Растворяюсь в ощущении целостности, когда Влад смещает ладонь на внутреннюю сторону бедра, сдавливает — и одним толчком вышибает из меня душу.
ВЛАД
— Прогнись, Белка. Ещё. Ниже.
Я помню, как в ней хорошо.
Её дыхание оставляет запотевшие пятна на стекле — стон отзывается пульсом в моём теле.
Перспектива стремится сорвать контроль. Все ограничители трещат.
Соберись, Влад.
Просто трахни эту щёлку и разойдитесь.
Но нет — я, как долбанный фетишист, пялюсь на рассыпанные по её груди и плечам веснушки, упорно запрещая себе дать волю.
Нахер мне эта любовная бурда — уже наглотался.
Душу в себе того влюблённого дебила, что смотрит из зеркала и пытается поднять голову.
Не даю.
Упираюсь головкой — и, не тратя больше ни секунды, резко насаживаю её на всю длину.
Ива скулит, выгибается дугой, тянется ко мне, а когда не достаёт — сжимает кулаки до белизны костяшек.
— Пожалуйста… Влад… — всхлипывает.
Останавливаюсь.
— Мне больно. Ты плохо меня растянул.
Ах, еб вашу мать.
Ей больно. Растянул плохо.
С каких пор такая умная и осведомлённая?
Не хочу думать — кто, как и насколько её растягивал.
Сравнивала ли, было ли лучше, чем со мной.
Хотя то, что со мной было лучше — сомнений ноль.
Стоп. Не туда несёт.
Надо тормозить, пока не задушил, клянусь.
Хотя… может, и не было там никакой любви.
Может, нечему было болеть.
Помутнение одно.
Но всё равно лезу глубже — как будто мне нужны эти знания.
Потому что на дне черепа бьётся мысль: а вдруг выживем. Вдруг правда любит.
Тогда я всё — что было, есть и будет — брошу к её ногам.
Мляяя… ну и олень же ты, Морозов.
— Ты говорила — один. За эти месяцы. — вхожу резче. — Это Даня?
Ревную чёрно, оставляю борозды на её бёдрах. — Хорошо с ним было?
— Отвечай!
Она трясёт головой, рвано дышит — и убивает меня:
— Нет, Влад. Никого. Один — значит один. Ты. Один ты.
Хэдшот, сука.
Меня разносит. И я верю — даже если это ложь.
Верю.
Один — значит никого, кроме.
Значит — моя. Только моя.
— Повтори, — обхватываю шею, прижимаю к груди. Второй рукой ложусь на живот и вхожу глубже, растягивая — аккуратно теперь.
— Только ты, Влад… ах…
— Скажи, что любишь, — бью до упора. — Говори, Ведьма.
— Люблю тебя, Влад. — голос ломается. — Чёрт, я так люблю тебя, Морозов.
Вдыхаю её волосы, кожу, дурацкую ваниль, въевшуюся в меня навсегда.
Касаюсь губами плеча — считаю веснушки.
Дёрнув в сторону, опускаю нас на диван.
Она покрывается мурашками, обхватывает мои бёдра ногами, держится, будто боится, что исчезну.
Губы красные, разбитые.
Тянется — целует нежно, так нежно, что ломает.
Вздрагивает от каждого толчка, тянет мои волосы, выгибается грудью.
Оргазм бьёт в затылок — не успеваю выйти.
По херу.
Главное — снова моя.
Главное — удержать любой ценой.
Позже, лежа на моей груди, переборов себя, она спрашивает:
— Влад… у тебя здесь кто-то есть?
Замираю.
Вспоминаю, как дох без неё — строил себя заново.
— Будь у меня кто-то… — произношу медленно. — Как думаешь, я бы бухал один?
— Не знаю, Влад. Раньше ты так делал.
Стираю большим пальцем слёзы — не даю упасть.
Права.
Раньше я бухал и ебал всё, что движется.
— Не плачь, Белка. Нет никого.
— Ты… — шепчет, уткнувшись в грудь. — Ты правда хотел обручиться?
— Правда, — признаю.
С остановившимся сердцем.
Тишина между нами — не пустота, а пространство, куда страшно вступить.
Она дышит часто, горячо — будто всё ещё держит в себе остатки шторма.
— Влад… — она прижимается крепче. — А сейчас? Ты бы… всё ещё?
Я закрываю глаза. Глупый вопрос, на который есть ответ — но сказать его вслух значит изменить всё. Слишком многое.
— Не знаю, Белка, — выдыхаю наконец. — Я не уверен, что мы умеем иначе, чем через боль.
Она не отстраняется. Только пальцами чертит линию вдоль ключиц — будто метит, записывает, запоминает.
— Давай просто… пока будем честными. Без клятв. Без обещаний, — шепчет.
Она поднимает голову — и я не выдерживаю, снова тянусь к ней.
Ива больше не плачет. Не говорит.
Только целует — снимает санкции, заполняя собой. Не могу остановиться — ширяет, от вкуса, от ощущений. Только с ней так получается, не ясно почему, но факт.
— Нам… надо встать, — тихо, будто боится разрушить хрупкое равновесие. — Здесь мы не останемся надолго.
Я улыбаюсь краем губ — факт, от которого никуда не деться.
Клуб — не место для налаживания отношений.
Слишком много воспоминаний в стенах, в бутылках, в воздухе.
— Поедем ко мне, — произношу так, будто это давно решено. — Я снимаю апартаменты у студии Мадины. Там тихо. Никто не найдёт, не помешает.— Тогда… поехали, Влад, — шепчет. И в этих двух словах — больше согласия, чем в любой клятве.