Пролог
Эта глава рождалась под звуки London Grammar — «Wasting My Young Years»,
песни о хрупкости времени и мечтах, что тают в темноте.
Пластиковая полоска с грохотом упала на кафель. Джейн уставилась на неё, словно на ядовитое существо, готовое ожить: зашипеть, укусить, вонзить клыки. Она наклонилась и дрожащими пальцами подняла её. Две яркие розовые линии. Безмолвный приговор. Тело уже знало правду, но разум упорно отказывался верить.
Беременна.
Слово эхом разнеслось в голове, как набат, перекрывая всё остальное. В ушах зазвенело, грудь сдавило, будто кто-то выдавливал из неё воздух. Джейн медленно осела на холодный пол тесной ванной и прижалась к стене. Тест выскользнул из её рук и покатился прочь. Ей хотелось закричать, разрыдаться, убежать… но тело не слушалось.
«Какая же я была наивная…» — пронеслось в голове.
Глупая. Как это вообще могло случиться?
Но она прекрасно знала — знала каждую деталь. Всю жизнь шла по прямой, без шагов в сторону, без риска. А потом появился он. И здравый смысл исчез — будто в насмешку, даже не простившись.
Они были осторожны, почти щепетильны. Но ошибки случаются. Мысли вихрем метнулись к Брайану — мужчине, с которым она встречалась тайком. Мужчине, который вечно твердил о сложности своей жизни. Мужчине, которому нужно было её молчание. Он умел заставить её верить, что она особенная. Не потому, что стыдился, а словно прятал её от чужих глаз: слишком ценная, слишком драгоценная.
И что теперь?
От одной этой мысли всё внутри болезненно сжалось.
На следующий день Джейн дотащила себя до университета, словно пробиралась через вязкое болото. Тело налилось свинцом, в голове стоял густой туман. Она устроилась в углу аудитории, раскрыла тетрадь… и так и не написала ни строчки.
Голос преподавателя звучал где-то далеко, гулким эхом, слова пролетали мимо, не задевая её сознания. Одногруппники жили в другой реальности: смеялись, переговаривались через плечо, шептались и хохотали. Их голоса сливались в ровный гул, будто из другого измерения. Джейн чувствовала себя призраком. Невидимой в собственной жизни.
На вечерней смене в кафе легче не стало. Она двигалась на автопилоте: принимала заказы, разносила подносы с отточенной точностью, но без единой искры внимания. Звон посуды, шипение кофемашины, смех посетителей — всё сливалось в мучительный гул. Хотелось сбежать, исчезнуть, раствориться в этом шуме. Она едва держалась на ногах.
И вдруг увидела его.
В дверях появился Брайан. Его рука уверенно лежала на талии ухоженной брюнетки — женщины из другого мира. Та словно сошла с глянцевой обложки: идеальные скулы, блестящие волосы, безупречное платье, каждая складка которого кричала о роскоши. Красота, от которой веяло холодом. Чужая. Недосягаемая.
Внутри у Джейн что-то оборвалось. Она застыла, будто ноги приросли к полу, и не могла отвести взгляд. Брайан повёл спутницу к столику у окна — к тому самому, где когда-то сидел с ней.
Женщина смеялась легко и звонко, словно хрусталь звенел о фарфор. Маникюр, сияющий блеск помады, прямая осанка — всё в ней было демонстрацией статуса, принадлежности к миру, в который Джейн никогда не входила.
И тогда произошло то, чего она боялась больше всего.
Брайан наклонился и поцеловал её. Не рассеянно, не по привычке, а медленно, вдумчиво, с тем напряжением, которое невозможно спутать ни с чем. В этом поцелуе не было ни игры, ни случайности: он говорил о близости, о выборе, который уже сделан.
У Джейн перехватило дыхание. В животе всё болезненно сжалось, и ей показалось, что земля уходит из-под ног. Хотелось отвернуться, сбежать в подсобку, спрятаться среди коробок и кастрюль, исчезнуть до конца смены. Раствориться в воздухе.
Но она осталась. Она должна была остаться.
Когда она подошла к их столику, чтобы принять заказ, Брайан лишь скользнул по ней взглядом. В его глазах не мелькнуло ни тепла, ни узнавания — только холодная маска безразличия. Будто перед ним стояла не та, с кем он делил постель, а одна из десятков безликих официанток.
После этого Джейн не выдержала. Она затаилась у двери на кухню, надеясь перехватить его на выходе. Сердце грохотало, будто загнанная птица билась в клетке. Она понимала: это глупо, унизительно… и всё же стояла. Что-то внутри умоляло: скажи, объяснись, не оставляй так.