— Ты невероятная… — шепчет Савва, проводит большим пальцем по впадинке под нижней губой. — Я рад, что встретил тебя и надеюсь, ты найдешь достаточно знаков, быть со мной.
Это происходит мгновенно, как ощутимый толчок в спину. Рита подается вперед и накрывает губы Саввы своими. Неуверенный и осторожный поцелуй сменяется другим, настойчивым и глубоким. Он оседает кофейной горечью на языке вкупе с приторной сладостью. Рита прижимается теснее, сжимает в пальцах мягкий капюшон так, что чувствует покалывание в пальцах, и крепко жмурится.
Рита чувствует, что в длительном и животном страхе пойти ко дну, она, наконец, получает свой спасательный круг. Она готова держаться за него до самого конца или до тех пор, пока не будет по-настоящему спасена.
Бонусная глава «Новый год — Новая жизнь»
Это наконец-то происходит.
После смерти мамы многое изменилось, в частности, отношение отца к Леви. Тот стал менее предвзятым, более заинтересованным и... заботливым.
Отец больше не контролировал расписание Леви, позволив ему самостоятельно распоряжаться свободным от учебы временем; робко стучался, прежде чем войти в его комнату; во время ужина пытался завести разговор на отстраненные темы, не касающиеся его успеваемости или будущего; желал спокойной ночи и готовил завтраки.
День изо дня, на протяжении долгого времени, отец пытался наладить отношения и наверстать упущенное время. Леви, конечно, понимал это, но не мог принять. Он чувствовал чудовищный дискомфорт каждый раз, когда тот садился на край его постели и обводил любопытным взглядом комнату; с трудом сглатывал еду, вставшую поперек горла стоило тому по-мальчишечьи улыбнуться и заговорить о девушках; Леви хотел выпрыгнуть из собственного тела, когда ладонь отца мягко трепала его волосы.
Леви никогда не испытывал ненависти к родителям, но он жил в безразличии и эмоциональном холоде долгие годы, чтобы теперь так просто принять эти неуклюжие жесты любви. Он буквально задыхался в родительском доме и неожиданной отцовской заботе, поэтому после поступления в академию всеми силами пытался получить место в общежитии, но тщетно. Однако все решилось в один вечер, когда отец сказал, что продает дом и возвращается в Нетанию.
— По всей видимости, это моя вина, что я больше не могу быть твоим отцом, — сказал он тогда.
Отец сидел на краю журнального столика напротив Леви и рассеянно крутил кольцо на указательном пальце правой руки. Абсолютно гладкое, без камней и символики. У иудеев обручальные кольца в основном носят женщины, но мама Леви этого никогда не делала, в то время как отец не снял его даже после ее смерти.
— … но это не значит, что ты перестал быть моим сыном. Знаю, что ты хочешь остаться здесь и ты уже достаточно взрослый, чтобы принимать такие серьезные решения.
Леви привычнее и спокойнее, когда голос отца звучит безэмоционально и холодно, но слышать, каким мягким тот может быть, оказалось почти больно. Впервые он видел отца разбитым и уязвимым, поэтому не мог выдавить из себя и слова. Он действительно хотел остаться, ему не нужна жизнь в Нетании рядом с отцом в окружении родственников, едва ему знакомых. Леви мечтал построить собственную. Здесь. Рядом с людьми, которые стали ему настоящей семьей.
— Этот дом не принес тебе счастья, поэтому я не предлагаю тебе остаться в нем, но я хочу сделать что-то для тебя, — отец посмотрел Леви в глаза и тепло улыбнулся. — По-настоящему только для тебя. Надеюсь, ты понимаешь...
Спустя восемь месяцев после того неловкого и откровенного разговора, отец продал дом, купил сыну квартиру и уехал, когда Леви перешел на третий курс. И сегодня Леви готовиться встретить свой первый Новый год в новом доме, принадлежащем только ему одному. Без условностей и каких-либо запретов. Его мама не была ортодоксальной еврейкой, но все же была иудейкой, впрочем, как и отец. Они не встречали Новый год в конце декабря, но и празднование Рош ха-Шану считали неуместным. Именно поэтому Леви первым делом решает купить огромную искусственную ель, которой никогда не было в их доме. Сегодня она стоит посреди полупустой гостиной, сверкая разноцветными огнями, и Леви чувствует неподдельный детский восторг.