— Неправ! Конечно, неправ! Во всём! — возмутилась я! — Я живу для людей, которые мне дороги, и всегда буду за них горой! Я люблю своих родителей, угождаю им, ведь знаю, что они не вечны — и не всегда я смогу услышать и ощутить их заботу! А вот ты — для кого живёшь? Что для тебя дорого? Бесконечные угрозы, разбои и рэкеты?
Шах и мат! Я ответила ему тем же!
Глаза Покровского сверкали молниями. От успокоившегося и гостеприимного молодого человека сейчас ничего не осталось! Лицо искажала злость. Подбородок напрягся, а желваки заходили ходуном. Из-за дрожи в теле сидеть больше не было сил. Я подорвалась с кресла, и теперь мы находились практически на одном уровне, сверля друг друга глазами. Между нами натянулась невидимая, перенапряжённая нить, из-за чего эмоции бушевали, как обезумевшие.
Я видела, как Никита сжимает ладони в кулаки, как напряглось его тело — но я не боялась!
— А я смотрю, зубки-то у нас имеются? — глубоким голосом заговорил Покровский и, словно рысь, медленными шагами стал подбираться ко мне. Я смотрела на это, но не отходила. — Да ещё какие! А я уже решил, что ты не умеешь за себя постоять! Но видимо, ошибся!
Никита подошёл ко мне вплотную. Сейчас я чувствовала на себе его дыхание — горячее и шумное. Он давил на меня своей мощью, ростом. Я буквально дышала ему в грудь, и теперь, чтобы посмотреть в его глаза, мне пришлось сильно запрокинуть голову.
— Не думай, что ты меня знаешь! Это совершенно не так! — сказала я, сжав зубы.
— В таком случае, позволь узнать тебя получше! — голос Покровского изменился и стал низким, чуть хрипловатым. Он завораживал меня и опутывал, точно паутиной.
Покровский говорил шёпотом, словно пытаясь запутать или ввести в замешательство. Вдобавок к словам, Никита как в замедленной съёмке, поднял к моему лицу ладонь и аккуратно взял пальцами мой подбородок. От такой перемены его настроения я впала в ступор. Во рту мгновенно всё пересохло. Я невольно сглотнула густую слюну, а кончиком языка смочила пересохшую кожу губ.
Что случилось в следующую секунду — я даже не сразу поняла. Раз — и мы слились в пылком поцелуе. Два — и Никита сгрёб меня в свои объятия. Но самое поразительное для меня — что я не вырывалась. Я будто не принадлежала самой себе, а весь накал страстей между нами выливался сейчас в такое противоречивое нечто!
Что это? Сумасшествие или так выглядит нервный срыв? А может, это галлюцинация?
Никита жадно истязал мои губы, а я пыталась успевать при его напоре не задохнуться! Он настолько сильно прижимал меня к себе, что я буквально висела в воздухе, чуть касаясь кончиками пальцев пола. Меня одурманивал запах его духов, ласка его рук, вкус его языка! Сейчас мне нравилось всё. Из головы пропали все мысли, оставив вместо себя только ощущения!
И вдруг — животом я ощутила его твёрдое желание — и меня точно окатили ведром холодной воды. Ведь я знаю, к чему это всё может привести, и страх повтора меня остудил и привёл в чувства! Резко и быстро я выставила перед собой руки и вырвалась из объятий Покровского, едва не упав за кресло — споткнувшись пяткой об ножку.
Словила баланс только благодаря руке, сдержавшей меня. Как он так быстро среагировал — для меня осталось загадкой.
— Ты чего? — мягко спросил Покровский и попытался снова притянуть к себе, но я осталась на месте, упираясь в кресло. — Я тебя напугал, да?
Напугал? Не то слово! Я и сама хороша!
— Немного, — соврала я. — Мне кажется, мы немного увлеклись! Нам не стоит так больше делать!
— Но ведь тебе понравилось! Я это чувствовал!
— Тебе показалось! — резко вырвалось из меня, но я быстро исправилась, когда поняла, что немного погорячилась. — Я очень устала и хочу спать!
Никиту явно не устроил мой ответ — он был недоволен. В его глазах я видела надежду и разочарование одновременно.
— Ты можешь занять гостевую комнату, в которой принимала душ, — холодно бросил Покровский и тут же отпустил мою руку. — Пойдём, я провожу тебя!
Дальше всё было тихо. В прямом и переносном смысле. Никита отвёл меня в комнату, ведя себя отстранённо и в полном молчании. Собственно, я и не настаивала на разговорах — да и о чём дальше говорить? Не дай бог, всё опять приведёт к тому, что мы оба будем целоваться! Так я хотя бы буду в безопасности — хоть и мнимой!
— В восемь часов я отвезу тебя в город. Я тебя разбужу, — равнодушно сказал Покровский и закрыл за собой дверь.
И вот я осталась, наконец-то, одна — как того желала. Но внутри, почему-то, появилось чувство вины и опустошённости! Теперь огромная комната давила на меня своим размером, и даже большая кровать больше не впечатляла — вместе с мягчайшим покрывалом и пушистыми, как облака, подушками.