Молчание затягивалось, и меня это начинало пугать.
— Страх — это лучшее оружие. Чаще именно благодаря ему не приходится применять силу! — заговорил Покровский холодным тоном. — Люди — трусы! Они готовы отдавать своё, лишь бы спасти шкуру! Я рос там, где без силы и бесстрашия сложно выжить: не ты — так тебя! Бей первым, чтобы съесть свой обед или ужин — иначе придётся прятать кусок хлеба под подушкой и грызть его, как крыса, когда другие спят!
— Ты рос в детском доме? — я сразу догадалась, о каком месте идёт речь. Моё сердце защемило от понимания, через что ему пришлось пройти, чтобы стать тем, кем он является сейчас. Тогда он был ещё маленьким мальчиком.
Никита задумался о чём-то своём и не сразу ответил на мой вопрос. Он молчал — будто и так сказал многое.
— Мне было четыре, когда я попал в детский приют. Моя мать — шлюха! Ей не нужен был ребёнок. — бросил Покровский. В его голосе я слышала ненависть к этой женщине и сильную обиду. — Она бросила меня у дверей и убежала, как последняя дрянь, оставив меня спящего в тонком одеяле. Больше я её никогда не видел! Она ни разу не появилась на пороге приюта! Трусливая и жалкая женщина, спасовавшая перед трудностями! Поэтому я взял за основу страх и безжалостность по отношению к людям — они ведь вряд ли подумают о тебе! Так зачем я должен думать о них?
Глава 20
Теперь я понемногу начинала понимать, почему Покровский — именно такой, какой он есть! Предательство самого близкого человека, жестокость в те годы, когда необходима любовь и забота, отсутствие нормального прототипа отношений — всё это сложилось в нём и создало чудовище. Он — сломанный мальчик с изуродованной душой!
Никита в этом не виноват. Его таким сделали другие!
Сердце сжалось в груди — и сочувствие пришло само собой. Несмотря на всю безжалостность жизни, Покровский всё же проявил ко мне заботу… что-то наподобие нежности и совести. Значит ли это, что его сердце — не такой уж и камень, как я думала в начале?
— Я не считаю заботу о других слабостью, — аккуратно сказала я, боясь спугнуть эту редкую минуту откровенности, — а наоборот. Для этого нужна сила духа и большое сердце!
— Наверное, как у тебя, да? — продолжил Покровский с ленивой, раздражающей рассудительностью. — Может, ты и меня простишь за то, что я сделал? Ну а что — ты же милосердна и жертвенна? Вон, даже директора своего спасла! В этом и есть сила?
Я опустила взгляд на колени. Пальцы, скрученные от нервного напряжения, дрожали. Покровский убивал меня каждым своим высказыванием, ставя в тупик.
— У нас с тобой разные взгляды на жизнь и ценности! Прости, я не могу разделять твою жестокость к миру — ведь я жила по-другому, и по-другому воспитывалась!
— Да-да, я помню! Любящие и заботливые родители — и всё в этом духе! — его тон холодел с каждой фразой, как и погода за окном.
Между нами выстраивалась всё более толстая стена — сквозь которую было невозможно разглядеть друг друга, не говоря уже о том, что было внутри каждого. Я сама начинала злиться — на Никиту, на себя, на вселенную, которая столкнула нас лбами! Мы — как две противоположности, притянутые неведомой силой, и теперь пытаемся противостоять самим себе!
— Да! Может, я и не святая, но я — в ладу со своей совестью. И буду спать спокойно, зная, что спасла жизнь другому человеку!
— Мг… Поверь, со сном у меня всё в порядке. Как и с совестью! — Никита повернул в сторону города. До кафе оставалось, максимум, пятнадцать минут.
— Ну ты ведь не такой плохой, как хочешь показаться!
Последняя фраза вырвалась у меня неосознанно. Я просто подумала об этом — и слова сами оказались снаружи! Но обратного пути не было! Я не собиралась переубеждать его или учить жизни. Мне просто захотелось высказать то, что я вижу!
Видимо, мои наблюдения не привели Никиту в восторг.
Резко — в одну секунду — он нажал на тормоз. Машина с визгом остановилась посреди дороги. Я вскрикнула, едва успев выставить руки вперёд — ремень безопасности спас меня от удара лицом о панель.
Что он творит?! Зачем мы остановились так резко?
Моё сердце готово было выскочить, от сильного испуга. К нам тут же подбежали люди Покровского, рывком открыли дверь со стороны водителя. Они, как и я, были в шоке. Но сам Никита оставался спокоен — сосредоточен, смотрел перед собой. Жуткое зрелище на самом деле.
— Ник, ты что творишь?! — взревел один из его людей, брызгая слюной. Он тяжело дышал, ошарашенно переводя взгляд то на Покровского, то на меня. — Мы чуть не врезались в тебя!