14 января
Ну и молодец Комар. Просто поражаешься его неутомимой изобретательности. Вот и сегодня после ужина он вдруг поднимается из-за стола, задумчиво глядя на камелек.
"Доктор без горячей воды мается, а мы зазря бензин палим, - говорит он. - А ведь и работы здесь всего ничего".
Комаров подошел к камельку, завернул краник подачи топлива и, ни слова не говоря, вышел из кают-компании. Вскоре он возвратился с дрелью под мышкой, держа в руке большой жестяной круг, вырезанный из банки из-под пятнадцатисуточного пайка. Поплевав на металл и убедившись, что камелек остыл, он повалил его на бок и принялся сверлить дырки вокруг головки. Затем, вооружившись молотком и зубилом, он ловко разрубил перемычки между отверстиями, и головка отвалилась.
– Вот и всех делов-то, - сказал он, довольно потирая руки.
С помощью Зямы он водрузил камелек на старое место, прикрыл сверху жестяным кругом, скомандовал: "Давай, Иван, неси бак со снегом", - и присел на скамью, довольно поглядывая на плоды своих рук.
20 января
Запасы бензина тают. Поэтому стоило Комарову вспомнить, что где-то под снегом спрятаны две бочки с керосином, как Сомов приказал немедленно их разыскать. О если бы кто-нибудь мог предположить, сколь пагубными будут последствия этого опрометчивого решения. Едва я открыл краник и поджег вязкую керосиновую струйку, как из трубы повалил клубами черный густой дым. Ветер подхватил облако сажи и расстелил его по окрестным сугробам.
Первым примчался Яковлев.
– Доктор, - крикнул он, - кончай это безобразие! Ты нам всю рабочую площадку загадишь. А что здесь будет весной? Потоп. Все к черту растает.
Но предстоящий весенний потоп меня мало беспокоил. Гораздо важнее, что камелек не желает работать на керосине. Густая жирная сажа забивала широкое жерло трубы, похожей на самоварную, и я то и дело вынужден был прочищать ее, орудуя поварешкой.
Перед обедом на камбуз заглянул Курко. Выслушав рассказ о моих мытарствах, он предложил воспользоваться способом, который применял кто-то из его родственников. Я слова сказать не успел, как он полез на крышу с кастрюлей воды и вылил ее содержимое прямо в трубу. Раздался взрыв. Кверху поднялся столб пара, смешанный с сажей; труба полетела в одну сторону, камелек - в другую. Из топки вырвались языки пламени и, лизнув полог, поползли вверх по брезенту.
Пожар!!! Я кинулся в тамбур к огнетушителю. Издав странное шипение, он выплюнул тоненькую струйку пены и затих. Отшвырнув огнетушитель в сторону, оставляя на скобе примерзшие к металлу клочки кожи с пальцев, я схватил стоявшее на плитке ведро с водой и выплеснул ее на огонь. Пожар удалось быстро потушить, но на кают-компанию было страшно смотреть. Все было в дыму, копоти, пол залит водой, со стенки свисал обгорелый брезент. Сам я с головы до ног вымазался в саже и растерянно стоял посреди учиненного разгрома.
– С первым пожаром, - сказал Миляев, появляясь на пороге.
– Это почему же с первым? - сказал Яковлев. - Лично для Курко это второй.
Костя аж побелел от ярости, но сдержался. И, процедив сквозь зубы: "Ну, Гурий, погоди у меня", вышел из кают-компании, громко хлопнув дверью.
Злополучное событие, напоминание о котором вызвало гневную реакцию Курко, произошло летом. 12 июля по неизвестным причинам в палатке радистов вспыхнул пожар. Пламя быстро охватило высохший под лучами летнего солнца брезент, и, когда прибежали хозяева, палатка уже превратилась в огромный костер. "Документы, спасайте документы!" - не своим голосом закричал Петров и кинулся в огонь. К счастью, чемодан с записями наблюдений стоял у самой стенки, и его удалось спасти, разрезав палаточный тент ножом. Взорвался бачок с бензином, и четырехметровый столб огня взвился с грохотом кверху. А за ним стали рваться от жары винтовочные патроны. Пришлось оставить дальнейшие попытки спасти что-либо из имущества. Но основная беда состояла в том, что лагерь остался без радиосвязи. Курко, Щетинин и Канаки, проявив бездну изобретательности, собрали радиопередатчик из остатков сгоревшей аппаратуры и небольшого запаса радиодеталей. Связь с землей была восстановлена.
В связи с пожаром был объявлен аврал. Кают-компанию прибрали, отмыли от сажи. Стены заново обтянули брезентом. Камелек тоже привели в порядок, и Сомов даже разрешил попользоваться им немного, чтобы просушить помещение.
22 января
– Гурий Николаевич на обед не придет, - сказал Ваня Петров, забежав на камбуз, - нездоровится ему что-то. Всю ночь кряхтел и охал. Боюсь, не захворал ли? Ты зайди к нам, как народ покормишь.
Едва только кончился обед, отправился в палатку к ледоисследователям.
– Плохо дело, док, - мрачно произнес Яковлев, поворачиваясь ко мне лицом.
– Ты что ж это захандрил, Гурий? - сказал я, присаживаясь на край койки.
– Мы вчера на дальнюю площадку с Иваном ходили. Видимо, продуло. Вернулись в палатку - не могу согреться. Знобит. Я и чайку похлебал, и стопку спиртика выпил. Не помогает. Забрался в мешок, да так и не заснул до утра. А под утро грудь заложило и кашель появился. - Словно в подтверждение, Яковлев закатился глубоким, лающим кашлем и, обессиленный, откинулся на подушку.
– А температуру не мерил?
– Иван предлагал, да я чего-то не решился. А вдруг высокая!
– Тогда держи. - Я протянул градусник.
Через десять минут он вытащил его из подмышки и спросил:
– Сколько?
– Тридцать восемь и три.
– Фу, черт, - выругался Гурий и снова закашлялся.
Я надел белый халат (это всегда производит впечатление на пациентов, тем более на полюсе) и достал из кармана фонендоскоп.
– Дыши. Еще глубже. Хорошо. Теперь послушаем под лопаткой. - Вероятно, я непроизвольно подражал манере вести осмотр детским врачам, вносящим в эту настораживающую процедуру элемент успокоения.
В легких у Яковлева хрипело и свистело на все лады. И справа под лопаткой я обнаружил небольшой участок, издававший при перкуссии тупой звук.
– Ну вот и все, - сказал я. - Бронхит. Полежишь, поглотаешь сульфазол, сделаю, на худой конец, пару уколов пенициллина, и через недельку будешь здоров.