Холгрен думал о своем.
— Хорошо, если бы поднялись… А если из этого ничего не выйдет, тоже неплохо…
Священник был слишком возбужден, чтобы разобраться в смысле этих загадочных слов. Лишь после четырех стаканов вина он успокоился настолько, что смог подумать об отъезде домой.
Как только они сошли вниз, подоспел уставший, запыхавшийся староста. Даже к рукаву забыл приложиться, — все, что накопилось на сердце, выхлестывало наружу, точно из старика затычку выбили. Управляющий выслушал, нахмурился, потом обернулся к священнику.
— Господин пастор, что делать с такими язычниками? Остерегаться, остерегаться — вы же сами советовали.
— Нет, здесь уж никак осторожность не годится. Под корень всю эту рощу! Камень его разбить вдребезги! А исчадий сатаны обоих заковать — и в Ригу.
Холгрен был все же настроен умереннее.
— Да, рощу свалить, камень разбить и привезти в имение! Но старики пусть остаются. После свадьбы мы и до них доберемся, возьми людей сколько потребно, мужиков здесь хватает…
Мужиков хватало. Там и сям бродили они по двое, по трое, и те, что кирпич возили, и вновь вызванные. Те, что приехали из отдаленных концов волости, несли лошадям щедрые охапки сена — сегодня всем было разрешено брать с господского сеновала. Холгрен заметил, что пастор взирает на это с удивлением.
— Они у меня здесь собраны из-за того бешеного кузнеца. Лаукова сегодня прибегала и рассказывала. Ее второй сын Тедис пиво вез из имения — я две бочки от себя даю на свадьбу: Тенис — мой крестник. Так вот он видел этого бешеного кузнеца неподалеку. Он божится, что видел.
Пастор на минуту задумался.
— И вы думаете, что он заявится ради девки этой?
— Потому-то я и согнал их. Двадцать мужиков у меня на карауле стоят, ночью тридцать поставлю. Пусть этот бугай лучше и не надеется мою затею расстроить.
— Да, пускай он заявляется! Мужиков у вас хватает, как зайца, в силки поймаете. Я бы на вашем месте выпустил эту девку в лес, уж она бы вынюхала своего дружка. А следом мужиков — чтобы сцапали голубчика. Мне даже как-то боязно теперь и домой ехать.
— Чего вы боитесь, у вас же пистолет в повозке. Нет, нет, в лес я ее не пущу. В лесу он у меня караульных, как цыплят, разгонит. В имении совсем другое дело.
— Где у вас эта девка сейчас?
— Я же сказал: в моем доме, в кладовой.
— Я хочу поговорить с ней.
Припасы управляющего хранились в клети и в погребе замка, а в кладовке у Греты было только то, что нужно всегда держать под рукой. Места для Майи там хватало. Она сидела на каком-то сундучке, охватив колени и уткнувшись в них лицом. Под потолком висели коричневые копченые окорока, за спиной караваи хлеба и круги колбас, но она до них и пальцем не дотрагивалась. Со вчерашнего вечера, как привезли сюда, ни крошки не съела.
У двери сидел писарь, вооруженный пистолетом управляющего. Сознавая всю важность своей роли евнуха, он встал и с достоинством поклонился пастору.
Войдя в кладовку, пастор придал лицу самое благодушное выражение. Не рукав, а тыльную сторону ладони сунул он к губам Майи.
— Как поживаешь, дитя мое?
— Вы и сами видите, преподобный отец…
Может быть, прошедшей ночью она и плакала — глаза у нее слегка покраснели, но сейчас они были сухие и пустые, точно пересохшие за лето родники.
— Ну, грех тебе жаловаться. Здесь же такое изобилие — даже и у меня душа возжаждала бы вкусить от этой благодати, если бы не откушал я у господина управляющего.
Разговаривая, он старался дышать так, чтобы она не почувствовала запаха вина.
— Пусть они сами жрут, мне их добра не надобно.
— Нельзя так говорить, дитя мое, что бы там ни было, не держи зла в душе — сие есть грех. Господин управляющий тебе единого лишь добра желает. Уж не хотела ли и ты убежать?
— Куда же я могу убежать? Почему меня держат здесь, как грабителя с большой дороги?
— Только для твоего же блага, дочь моя. Чтобы ты могла спокойно продумать тот важный шаг, на который господь завтра тебя сподобит. Приготовиться к тому, что есть наиважнейшее в жизни каждой юницы.
— Нет, не господь сподобляет меня на то…