— Да пусть и драка, мне теперь все равно. Самому попу по башке, ежели встанет на дороге! А уж всего краше, ежели бы я там эстонца застал. Так или этак, оставаться здесь больше нельзя, и тяжко будет подумать, что он-то останется и по-старому будет измываться над теми, кто в Ригу убежать не может, а в лесу жить не хочет.
— Не верю я, что эстонец сам поедет, барсук только в своей норе смелый. А разве ты поспеешь разыскать и оповестить своих четверых?
Кривые пальцы Друста погрузились в лохматые космы.
— Двое-то у меня верняком — полтора часа ходу. Вот только те двое… Да ведь раз надо, так надо. К полудню будем там.
Он вскинул глаза поверх костра на девчонку и развел руками.
— Тьфу, нечистый, — про нее-то я и забыл! Возвращаться сюда не придется, я ее к сестре в Вайвары хотел отвести, в лесу одну не оставишь. Этакую даль через всю Лиственскую волость! Когда же я своих людей сыщу?
Мартынь ухватился за его плечо, словно железными клещами.
— Делай как знаешь, брат, а разыщи!
Друст долго сидел, сморщившись, точно от зубной боли.
— Ничего, братец, сам видишь, ничего у нас с тобой не выйдет. Много ли до рассвета осталось?
У Мартыня от растерянности мысль билась птицей в клетке.
— Да ведь, уж коли на то пошло, разве я твою девчонку не могу отвести в Вайвары? Все равно эту ночь не придумаю, куда деваться… Твоя сестра меня, кажется, знает.
Они обсудили это дело основательно и, наконец, так и порешили. Друст заторопился. Времени оставалось мало. Редкие звезды в вышине потускнели, небо стало белесоватым.
— Девчонка дорогу знает, ты только иди за ней. Сестра примет, мы уж договорились.
Девчонка, как белка, пролезла сквозь густые елочки, по пням перевела через трясину, через Липовый лог ухитрилась провести по тропинке, только им с отцом ведомой. Мартынь шел за ней следом, замечая, где трещали мелкие ветки и шелестела трава, примятая шустрой ногой.
Уже заметно рассвело, когда они вышли из лесу. И не у большого ясеня, а по другую сторону пролеска. Справа на пригорке вздымалась ветряная мельница, вскинув кверху два крыла. Нигде еще ни души не видать — воскресное утро, лиственским барщинникам два дня в неделю для своих работ дают. Только аист проснулся на верхушке высокой березы; вытягивая ноги и закинув голову, трещал клювом, поучая жену и пару птенцов, которые свешивали желтые клювы через край старого колеса. Девчонка просияла, глядя на них, указала рукой и принялась что-то рассказывать на своем языке, гортанно воркуя, точно лесной голубь. Мартынь сделал вид, что понимает.
— Да, малышка, чем плохо этакой птице. Сидит, как барон в своем имении, никто его не гонит и жену не отнимает. Холода подойдут — со всем семейством подастся в теплые края. Есть такие края, где лягушки по лугам скачут, когда у нас здесь сугроб вот по сих пор… Да, да, дочка, хорошо, когда есть крылья.
Девчонка снова что-то проворковала. Трава от дождя совсем сырая, но смуглые заскорузлые ноги с исцарапанными лодыжками даже и не чувствовали этой сырости. Рожь в этакую засуху совсем не желтела, колосья полегли, скрутившись в жгут, намокшие стебли плохо пахли. Уже зажинки, вон там стоят парами десять копен. За ними вздымаются пышные вершины господского парка, а дальше ровная полоса леса. Замелькали красные черепичные крыши. Начало рассветать, последние тучи тянулись к западу, на лужках в излуках зарослей курился легкий туман — день будет жаркий.
Над кустами и кучками лип постепенно вылезла белая колокольня с зеленой жестяной крышей и петухом на верхушке. Мартынь с девчонкой держались правее, между корчмой и мызой пастора. Русло ручья бесконечно петляло, дорога выходила много длиннее, чем напрямик через поле. Но холм был совсем открытый, там их увидели бы так же хорошо из имения, как и с сосновской стороны. Здесь же заросли ивы и черемухи непрерывно изгибались, образуя перелески, в которых стояли копенки сена с прижиминами на верхушках и дернинами, надетыми на стожары.
Дворы при пасторской мызе ничем особенно не отличались от жилищ сосновцев. Но поодаль, у некоторых овинов, прилепились жилые постройки с белыми, утолщенными у основания трубами над соломенными крышами. Одна из них как раз задымилась, медленно с достоинством попыхивая в небо белыми клубами дыма. В тени стены сверкнуло маленькое застекленное оконце, словно только что приоткрытый, еще затуманенный сном глаз… У лиственских только женщины вставали рано, мужчины воскресным утром могли спать до солнца.