Мартынь оглядел все это мельком, у него сейчас иная забота, иные мысли. У него и у Майи будет другая дорога. Пока Друст с товарищами станет отбиваться от свадебных гостей — поезжан, он ее пронесет через льняное поле пастора, где русло ручья описывает дугу в сторону Даугавы и вливается в чащобу у выгона. На болоте она, конечно, не будет сопротивляться, сама побежит. Он не станет тянуть за руку, только через топи легко перенесет — руки его уж не будут такими жесткими, он ведь кузнец и знает, как и железо сделать мягким… Пока те опомнятся и погонятся следом, они уже скроются в большом лесу, возьмут вправо, где никому не придет в голову их искать. Леса — они велики, до самых рижских болот и песчаных холмов, — скольких они уже так укрыли. Леса — они молчаливы, никого не выдают, в солнечные дни там тенисто, в дождь под старой елью лучше, чем под дырявой соломенной крышей…
От большой березовой рощи все же пришлось идти по открытому полю. Но дорога была пустынной, а тут уже можно разглядеть за тремя взгорками и крыши Вайваров, похожие на серые козлиные спины. Из Падегов проковыляли двое и исчезли за ивняком… Может, это Клав с Кришем, может, они еще до времени хотят незаметно убраться, покамест скотину не выгоняют, чтобы на условленном месте дожидаться полудня… Всю ночь Мартыня подхлестывала тревога, а сейчас сердце забилось еще сильнее, по жилам словно горящие муравьи засновали.
ЧАСТЬ II
ПЕРВАЯ НОЧЬ
Первый раздел
1
В Атрадзене, наверно, все еще спали, когда Курт фон Брюммер вышел из своей комнаты.
Тихо прикрыл двери, тихо спустился по ступеням — будить ему никого не хотелось. Приближаясь к обиталищу старой баронессы, пошел на цыпочках. Но там двери открыты и комната пуста. Свеча еще, правда, горит перед распятием, но кровать и кресло вынесены. Ах да, ведь баронессу еще вчера перенесли наверх, в покои усопшего барона. Из библиотеки убрали на чердак книги и прочие вещи, которые новой владелице имения казались ненужными в спальной. Сама она тоже уже начала передвигаться, но голос еще слабый, гнев могла выражать больше жестами и гримасами, прикрикнуть как следует еще не в силах. Но зато во всю мочь вопила монахиня — никто не поверил бы, что в этой тощей восковой свече таится столько злости. Кухонные и комнатные девки метались, как всполошенные куропатки, у одной Курт уже заметил растрепанные волосы и красную царапину на щеке. Да, старым добрым временам теперь конец. Шарлотта-Амалия, как горностай в нору, забилась в свой угол и старалась не показываться.
У наружных дверей Курт остановился. Наверху снова кто-то каркал, точно ворона, когда мальчишки подбираются к ее гнезду. Нет, это не тот голос, который умел выпевать молитвы столь елейно и сладостно — ну прямо всем ангелам небесным на умиление.
У дверей ждал старый слуга барона, в ветхом мужицком кафтане, съежившийся и понурый.
— Ну вот и вы уезжаете, господин барон… Что же мне одному… как же нам теперь вдвоем с фрейлейн Лоттой?
Он отер слезы с седых усов. Забавно было, что даже у этого мужика свои горести и он их, верно, считает столь же важными, как и господа — свои. Курт улыбнулся.
— Чего ты горюешь, старина! У фрейлейн Шарлотты-Амалии — у той совсем другое дело, для нее впереди тяжелые деньки. А тебе-то что? Имения у тебя нет, терять тебе нечего.
— Ну, что это вы говорите, господин барон! Как же это терять нечего? Сорок лет при покойном бароне состоял. Хороший барин был — мир праху его! — вот только жениться не позволил, — отдал мою девушку старому кучеру, сатане этакому. Но зато до смерти кусок хлеба сулил. Где он теперь, этот кусок хлеба?
— Разве же старая барыня без призрения тебя оставит?
— Старая барыня… зверь она, а не барыня! На мужской пол глядеть не может, близко никого не подпускает. Эта чернохвостая, она теперь настоящей хозяйкой будет. Вчера вечером выгнала меня, как старую собаку. Переспал на сеновале. Сказывают, в пастухи меня пошлет, с коровами по лесам да болотам… Какой я пастух, коли у меня кости ломит и по ночам судорога сводит икры… Скотница будет меня ругать, кучер-дьявол — гонять… Сорок лет я им передавал повеленья господина барона. Отыграются, съедят теперь меня…
Курт уже не смеялся,
— Ничего, не горюй, старина. Я же не насовсем уезжаю, так вас обоих не оставлю. Через недельку вернусь, тогда увидим, что тут можно сделать.