Грантсгалиха злорадно просияла.
— Не будет, милая, ничегошеньки не будет. Побирушки всю неделю ходили к Бриедисам — глянь-ка, вон трое еще и сейчас сидят у загона. Сундук у Майи пустой, до последней рубахи все убогим раздала. Родня, говорит, у меня богатая — им ничего не надо.
Лаукова проглотила обиду и сделала вид, что все это с ее ведома и согласия.
— И не надо, — верно, у меня, слава богу, есть. Четыре покрывала, еще не надеванных со своей свадьбы, — в две недели раз на изгородь вешаю проветривать, чтобы моль не поела…
Да, хлопот у нее столько, что долго оставаться на одном месте недосуг. Иоцис уже катил от колодца к предовинью новый бочонок, и она поспешила туда.
Дарта зашла прямо в клеть. Старая Лавиза, понурившись, сидела на кроватке, застеленной белыми простынями и новым полосатым покрывалом. Майя — на пустом коричневом сундуке с узорчатой оковкой по углам и медной пластинкой в виде лопуха вокруг замочной скважины. Сложив руки на коленях, она глядела в проем распахнутых дверей, куда-то вдаль через луга, может быть, и через лес, ничего не замечая и не слыша. Дарта погладила ее щеки, подержала руки на плечах, нагнулась и заглянула в глаза.
— Не плачешь? Вот и ладно. Все равно слезами горю не пособишь.
— Хоть бы уж эти поминки скорей кончились, опротивело так, что мочи больше нет.
— Какой же конец? Еще только начало. Лаукова целую неделю похвалялась: три дня и три ночи — сам молодой барин-де дозволил.
Тут вмешалась старая Лавиза, разгневанная и расстроенная больше самой Майи:
— Скоты! Нашли чему радоваться. Девке хоть в петлю головой, а они тут разблажились. И Тенис вон как нахлебался — уж его-то ты могла бы удержать.
— А чего мне его удерживать? Еще в церкви был пьянехонек. Пускай пьет, пускай спивается, скорей ноги протянет.
Дарта покачала толовой.
— С радости либо с печали он этак пьет?
— Что мне за дело до его радостей-печалей! Близко чтобы ко мне не смел подходить!
— Доченька, доченька… что ты говоришь-то! Ведь он муж твой теперь, что уж тут…
— Никакой он мне не муж, не был им и не будет! Погляди, какой запор у дверей — скорей уж он всю клеть разнесет, чем сюда заберется. Под кроватью у меня топор, кипятком ему глаза вышпарю.
Лавиза прошипела сквозь зубы:
— Чего ему еще! Какой это человек — хуже скотины… Разве же он не видел, что не люб тебе?
— Я ему в глаза сказала: «Оставь ты меня, говорю, никогда я тебе женой не буду, и не будет тебе жизни со мной». А он хнычет: «Что ж я поделаю, коли мать велит…»
Дарта сплюнула.
— Увалень безмозглый, ни воли своей, ни ума. Прыгает, что телок, с этим Экой, срам глядеть. Приедет молодой барон, что о вас обоих подумает? Да, скажи-ка, Лавиза, что это за новая мода? В имение-де всех гостей погонят.
— И гостей и тех, кто у почестных ворот, всю волость соберут в замке. Приказчик с Рыжим Бертом и парнями весь день во дворе столы да лавки ладят. Второй раз в Лиственное за пивом поехали. Молодой барин любит веселье.
— Веселье, ну понятно, а какое же для барона самое большое веселье, как не мужичья беда! Что воду, пьют наши слезы. Слыхать, девок погонят в замок, чтоб плясали перед ним. Вот ведь жизнь-то! Ровно как в Лиственном будет.
— Девки и бабы — шесть самых молоденьких отряжены, и наша Майя будет первой. Управителева Грета все утро для них наряды гладила.
— Пусть свои рубахи для эстонца выгладит. И не надену и плясать не стану, пусть и не думают!
— Да ведь, дитятко, барон и выпороть тебя повелит! Что ж ты с этими зверями поделаешь!
— Пусть убьет, пусть разорвет меня! Пока жива, посмешищем не стану!
Дарта долго глядела на нее, у самой грудь от жалости разрывалась, старуха даже голос, казалось, потеряла.
— Добром это не кончится, не кончится добром, чует мое сердце. И вчера, и всю ночь, и сегодня весь день! Послушайте только, как они там блажат! Разве это людские голоса, разве это свадьба! Все бесовское отродье вокруг нашего дитятки скачет… И как только оно на свете бывает! Сказывают, красота девице — божий дар, почитать его надо, чтобы глаз не мог нарадоваться — сколько об этом песен сложено! С чего ж для тебя одной она несчастье, проклятье смертное!
Лавиза сжала кулаки.
— Мало над нами эстонец измывался, а тут еще почище кровопийца домой едет.
Дарта накинулась на нее.
— Тебе ли это сказывать? Кто же его выпестовал на своих руках? Кто его такого выкормил и вынянчил?