Все было устроено, как у Холодкевича в Лауберне. Только зал поменьше и потолок куда ниже; трещавшие свечи горели тускло, девки, точно овцы, сбились в кружок, глядя широко раскрытыми осоловелыми глазами. Среди девок суетилась Грета, без толку честя и расшевеливая их. В другом углу топтались музыканты, выжидая, что им прикажут. Писарь и рижские мастера не слишком заглядывались на девок, но зато сразу видно было, что яствами, которыми заставлен стол, они пренебрегать не станут. Холгрен уселся с краю, рядом с креслом для барона, увитым зеленью, и злобно покосился на них. Нехотя отведал закусок, но не произнес ни слова. Всем становилось как-то не по себе, один за другим они поглядывали на дверь.
Грета приказала девушкам запевать — надо же проверить, как оно получится, когда появится барон. Но получалось очень неважно. Какое там пенье, скорее уж это можно было назвать воем. Рты раскрывались неохотно, звуки даже до этого низкого потолка не хотели взлетать, ни одно окно не зазвенело. Писарь оскалил желтые корешки зубов, толстый мастер расправил бороду на обе стороны, подоткнув к ушам, и повернулся к певуньям спиной.
— Визжат, как поросята. Тиролек надо было привезти из погребка Шмидта у ратуши, вот это были бы пе-есни!
А второй мастер, тощий, длинный, с бородкой клинышком на самом кончике подбородка, больше напоминавший портного, чем каменных дел мастера, зажмурился и, в такт покачивая головой, стал напевать какую-то хорошо запомнившуюся ему мелодию. Холгрен сидел, насупив брови. Он был зол на себя за то, что сам не подумал о тирольках, а также об этой троице, вид которой недвусмысленно показывал, что о подобном пении барон ничего хорошего не скажет.
Песня оборвалась. Грета не знала, приказывать ли заводить новую. Холгрен махнул рукой и дал знак музыкантам. Петь эти свиньи не умеют, так хоть поглядеть, как будет с танцами.
И с танцами не получалось. Девушки вскидывали ногами, взмахивали руками, выгибали фигуры — все было как обычно, не было только самого главного. Того, что захватывает самих пляшущих и зажигает зрителей, увлекая их пламенным вихрем танца. Холгрен вгляделся внимательнее. Сами по себе танненгофские девки ничуть не хуже лаубернских. Грета знала, кого выбрать. Рукава рубах и передники еще белее, чем у тех. Но наряды победнее, сразу видно, что отовсюду собраны, много раз стираны, поблекшие и без украшений. Башмаки по кирпичному полу стучали совсем не так, как по дубовому. Некоторые даже в постолах, — они неприятно пошаркивали ими. Косы не описывали красивых кругов в воздухе, ленты не реяли, глаза не загорались, венцы не поблескивали. Лица тупые и равнодушные — нет, это не вакханки, а толпа рабынь, которых только кнут и заставит плясать.
Ладонь Холгрена тяжело грохнула по столу.
— Хватит! Это не пляс, а черт знает что. Небось в другое время умеете так плясать, что юбки взлетают, стены дрожат. Вы упрямиться и не думайте! Молодой барон веселье любит. Всех по очереди в каретник прикажет тащить, шкуру с вас спустит! Пейте! Грета, дай им выпить!
Грета подогнала их к столу, налила вина, сунула стаканы в руки. Но они даже и пить-то не умели. Поднесли стаканы к губам, омочили их и вновь стали оглядываться на самый дальний и темный угол. Только одна молодуха, оставившая, должно быть, ребенка в люльке, выпятила грудь, которая и без того распирала лиф, и, проглотив свою долю одним духом, обвела всех вызывающими глазами и налила еще, — видимо, уже и на дворе изрядно выпила.
Толстый мастер не удержался и, потянувшись, ущипнул ее за ляжку.
— А это вот стоящая. Ягодка, а не баба!
Этого Холгрен не мог допустить. Ладонь его снова грохнула по столу.
— Вы там, попридержите лапы! Это не для вас, здесь все принадлежит господину фон Брюммеру. А ну, убирайтесь, пока целы!
Молодуха, правда, не понимала по-немецки, но почуяла, что речь идет о ней, и показала мелкие белые зубы. Трое нехотя поплелись вон. Вслед за ними, прихрамывая, выскользнула Красотка Мильда.
Ухватив одной рукой Майю за шиворот, Грета другой попыталась влить ей в рот вино. Лицо экономки скривилось от злости и одышки, она только сопела — до чего же она этих молодых да красивых терпеть не могла!
— Пей, сучка ты этакая! Пей, коли велят!
Но Майя с силой оттолкнула ее руку, на белый передник экономки плеснула красная струя. Грета уже замахнулась, чтобы отпустить Майе оплеуху, но тут между ними кинулась старая Лавиза.