— Не тронь ее!
Это была не дурная забава — эстонец всегда с удовольствием глядел, как схватываются бабы. Он засмеялся и поманил Майю к себе. Усталость от всего пережитого за последние сутки, боль и отвращение оставили следы на ее лице и всей фигуре, и все же эстонец не мог оторвать от нее глаз. Они загорелись, язык его скользнул по опушенным бородой губам.
Грета пригнулась к его уху, зашипела:
— Ты мне не облизывайся, как на горшок с медом. Порку этой навознице надобно задать! Ишь, пить не хочет!
Ее немецкий язык наполовину был сдобрен латышским. Майя поняла, покраснела и на шаг отступила. Холгрен оттолкнул экономку и урезонивающе сказал:
— Упрямство тебе не поможет. Барон любит веселье, и ты сегодня ночью должна быть веселой. Будешь надувать губы, он прикажет тебя отвести в каретник, и все равно тебе эту ночь придется провести здесь. У барона есть право, и он может им воспользоваться,
Но, когда он обратился к Лавизе, в голосе его послышалась угроза.
— Ты, видать, под старость оглохла? Что тебе барон наказал? Присматривать, он сказал, позаботиться, чтобы она была веселой и довольной, а ты, как погляжу, еще сама настраиваешь ее упрямиться да строптивой быть. Возьми ее с собой в свою каморку, пока барон не позовет. А вы там — пошли вон, все вниз, пока не позовут!
Лавиза за руку увела Майю. Грета пошла следом, приглядеть, чтобы распоряжение было выполнено как следует. В подвальной каморке рядом с кухней она снова накинулась на Майю, браня и понося ее так, словно она была последней распутницей и невесть какой грех сотворила. Лавиза с воркотней долго зажигала сальную оплывшую свечку и все не могла зажечь. Затем выпрямилась, страшная и грозная, ведьма ведьмой.
— Если ты и здесь будешь брехать, эстонцева подстилка, я тебе глаза выдеру! Заколдую так, что руки-ноги не подымешь! Пошла вон, оборотень.
Грета метнулась как ошпаренная. Только когда прикрыла дверь, перевела дух, тихонько поплевалась и перекрестилась.
— Тьфу, тьфу! Сгинь, нечистая сила! Вдоль кресты, поперек кресты, посередке дева Мария. Сохни, кто сюда ступает, сдохни, кто рот раскрывает, развейся туманом, кто зло замышляет…
Она замкнула дверь и отнесла ключ Холгрену. Тот не слушал жалоб, думая свою думу. По правде, это была не одна какая-нибудь дума, а путаница всего передуманного за день, которая, всплыв, колыхалась и скользила на волнах приятного опьянения и усталости. Рука время от времени сама собой протягивалась за стаканом.
Лавиза долго стояла, глядя на двери и шевеля губами. Наконец повернулась. Майя съежилась на старом, изъеденном древоточцем сундуке, охватила руками голову, уткнулась лицом в колени. Она не плакала, а только судорожно втягивала воздух так, что высоко вздымались плечи.
— Матушка… матушка!.. Мне страшно!
Казалось, и крестная мать не знала никакого утешения. Как ребенка, взяла ее под мышки и поставила на ноги. Точно надломленный колос, голова ее склонилась на плечо старушки.
— Иди-ка приляг, голубушка. Всю прошлую ночь глаз не смыкала.
Словно малого ребенка, отвела ее и уложила в углу на сенник.
Голова Майи тяжело упала на изголовье из сухих листьев и сена. Пахло изголовье, пахли и кругом на стенах и под потолком подвешенные, и в углах на узлы накиданные, и в посудины насованные пучки целебных трав и кореньев, забивающих запах плесени, закопченной паутины и крысиного помета.
— Вздремни, голубушка. И не ломай голову, все равно ничего не придумать.
Глаза у Майи закрылись, казалось, она действительно уснет. Лавиза, наблюдавшая за ней, затаив дыхание, уже хотела отойти, чтобы не потревожить. Но та опять открыла глаза. Упершись локтями в сенник, Майя попыталась сесть.
— Матушка… страшно мне… ох, как страшно! Что они со мной хотят сделать?
Обессилев от чрезмерного потрясения, упала на сенник. Дверь отворилась, вошел Холгрен — глаза осоловелые, приветливый и благожелательный, в руках полный кувшин вина.
— А! Ты спишь? Это разумно. Поспи, поспи, тогда всю дурь из головы выкинешь. Господин барон не терпит надутых лиц. Может, еще прикажет, чтобы ты ему сплясала.
Он поставил кувшин рядом с нею на пол.
— И выпей, раз за разом, по глоточку, все выпей. Это самое лучшее вино из господского погреба. Господин барон ничего не скажет — вино такое ароматное.
Майя снова села.
— Чего ему от меня надо?
Это был не вопрос, а крик испуганной птицы. Эстонец облизнул губы и улыбнулся.
— Дурочка! Это он тебе сам скажет — когда вдвоем останетесь.
Майя упала как подкошенная. Простонала: