Из-за каретника и угла хлева высунулись несколько голов, но сразу же исчезли, как только лихие гости снова показались во дворе. Обуреваемые жаждой разрушения, они уже не могли успокоиться, но громить больше было нечего. Сбежали еще раз по кухонной лестнице и попробовали двери погреба. Даже и вчетвером ничего не смогли поделать, Друст лишь сломал топорище. Заметили какую-то дверь по другую сторону, сняли ее с петель — там был свален старый, запыленный хлам. Но рядом с нею другая, крепко запертая. Она все же не выдержала напора четверых плеч, отскочила, Друст чуть не споткнулся на неровном полу.
Сквозь маленькое зарешеченное оконце брезжила блеклая заря. Анцис Гайгал, самый молодой, а потому и самый зоркий, разглядел первым.
— Две бабы — одна скорчилась, другая навзничь. Эй, вставайте! Господа заявились!
Когда те не ответили, он подбежал, встряхнул ту, что: лежала скрючившись. Она сразу же откинулась на спину. Анцис испуганно отскочил.
— Эта вроде преставилась.
Нагнулся к лежавшей навзничь.
— И эта. Обе. Черт подери, что за наважденье!
Тут подошел взглянуть Друст, сначала на одну, потом на другую. Отступил к самым дверям.
— Это старая Лавиза… А та вон Майя… Загубили…
С минуту постояли молча, потом Друст опомнился.
— Понесем наверх.
Сам он поднял Майю. Томс легко, точно выкорчеванный пенек, вскинул на свою могучую руку старуху. Головы вновь спрятались за угол каретника, когда они вышли во двор. Лавизу уложили наземь, а Майю Друст положил рядом с нею на опрокинутый стол. Первый раз он догадался смахнуть пот со лба.
— Вот она, за кем хотел идти сюда Мартынь, из-за кого он позвал нас на помощь. Ах ты горемычная!
Но вот глаза его снова загорелись, как у зверя, он потряс топором в сторону замка.
— Живодер окаянный! Уж я до тебя доберусь!
Затем внезапно сообразил:
— Ребята, ведь там его логово!
Друст впереди, остальные следом — кинулись к дому управляющего. Двери изнутри приперты, но через мгновение они вылетели, высаженные вместе с косяками. Лаукова с Гретой, онемевшие с перепугу, как две затравленные крысы, жались в углу кухни. Иоргис Гайгал ухватил одну за волосы, Анцис другую просто за юбку, подтащили их к дверному проему и выкинули вон, точно мешки с соломой.
И вот в комнате эстонца все устрашающе затрещало и захрустело. Когда, завершив погром, все четверо выскочили наружу, вслед за ними вывалился клуб огня и дыма. Потом еще один и еще. Затрещало в окнах, в пазах бревен, под застрехой. Некоторое время не загоралась отсыревшая крыша, но вот занялась и она. Клубы дыма, крутясь, катились по обоим скатам крыши, пламя с обеих сторон конька свивалось вместе и взметывало пучки соломы, разлетающиеся искры.
От зарева пожара зеленоватая утренняя заря на востоке превратилась в мрачно-лиловую, на западе за лесом ширилась густо-черная стена туч. Лица поджигателей отливали медно-красным, когда они обернулись посмотреть на свою разрушительную работу. В хлеву замычали коровы, у клетей и конюшни выли, грызя цепи, охрипшие собаки.
Не спеша четверка прошествовала через двор, мимо каретника, в котором перепуганные мужики крепко держали изнутри ворота, через дорогу, в лес, в сторону лугов. Спрятавшиеся за службами, в крапиве и в кустах не посмели высунуть головы и потому так и не видели, куда же подевались эти страшилища. Только Дарта нагнулась над перевернутым столом, а Марцис, встав по другую сторону, кивал головой, как бы приговаривая: «Да, вот оно как с тобой вышло… вот оно как…»
В другом конце дома управляющего из-под крыши хлынула рычащая волна пламени в черных полосках дыма. Из дверей к лесу выбежала старостиха, ломая руки и вопя. Крик старосты в доме заглушало шипенье огня, хруст перегоравших стропил и треск смолистых бревен. Старостиха кинулась в одну сторону, в другую, вновь назад к двери, которая лишь время от времени показывалась сквозь дымовую завесу.
— Люди добрые, спасите! Не дайте человеку заживо сгореть!
Но людей эти вопли перепугали еще больше, они только глубже забились в свои убежища. Кто его знает, там, может, эти страшилища только и высматривают, чтобы кто-нибудь показался на открытом месте. Не видя ниоткуда помощи, старостиха вскинула руки к небу и, казалось, стала еще длиннее, чем была.
— Проклятые! Погодите, все в адском огне гореть будете! А староста еще подгладывать станет — он вас еще поджарит!