Курт понурил голову:
— Вот в этом ты прав: мне следовало знать и прогнать эстонца к чертям. Я этого не сделал, и в том мое преступление.
Человек с мечом вскочил и, крепко сжав рукоять оружия, шагнул вперед.
— Тебя бы можно простить за то, что твой отец велел моего отца искалечить. Ты тогда мальчишкой был и, может, совсем не видал, что творится в каретнике. А ты знаешь, что мы родились в один год и в один день? Но к чему тебе это знать: от замка до кузни так же далеко, как от рая до пекла. А зачем ты велел отвести в имение Майю?
— Какую Майю? Этот паренек мне рассказывал сказку о Майе с Оборотневой мельницы.
— Брось ты свои сказки! Мельникова Майя спит под вязом, ее не трогают ни волки, ни господа. А ты хочешь складывать новую сказку, потому что велел устроить свадьбу сегодня же и отвести молодую в имение. Станешь отпираться?
— А, ну теперь я начинаю понимать. Это та новобрачная, что я сегодня видел у ворот, та, что досталась увальню с отвисшей губой, а не тебе? Ты, значит, и есть кузнец Мартынь?
— Да, я. И потому у меня больше прав, чем у тысячи Тенисов, спросить: приласкал ты ее, будто кот — мышь, приказывал отвести в имение, обещался плясать с ней сегодняшнюю ночь?
Глаза у Курта почти округлились.
— В имение я никому идти не велел, они же сами собрались… Обласкать — да, обласкал… Она же необычайно хороша. А танцевать, верно, я потанцевал бы, если бы и она была не прочь. Но она сказала «нет».
— Да, она так сказала, потому что не хочет быть для барона игрушкой и полюбовницей даже на одну ночь.
Курт вскочил как ужаленный.
— Что ты говоришь! Опомнись!
— Говорю я то, что есть. Мильда, так оно или нет?
— Так. Я слыхала, как эстонец сказал: «Только на одну ночь, больше ты ему ненадобна, он и не таких в Неметчине видывал. А потом он сделает тебя чуть ли не барыней, всего у тебя будет вдосталь, я сам перед тобой шапку сниму…» У Лавизы в погребе он ее запер, вина принес, чтобы пила и ждала, когда барон позовет.
Курт сначала покраснел, потом побледнел. Руки его затряслись от безудержного гнева. Разве мог так выглядеть лукавец и притворщик? Мартынь с сомнением отодвинулся назад:
— Я же говорил: дьявол он, а не человек…
Тем не менее Курт успокоился и возвратил себе прежнее достоинство.
— А только и глуп, точно старые Лавизины сказки. Этим он хотел задобрить меня, купить. Туману в глаза напустить, чтобы я не видел его плутовства и злодеяний. И ты, кузнец Мартынь, хоть на минуту мог поверить, что твой барон способен совершить такую подлость? Разве же ты, или твой отец, или еще более старые люди видали что-нибудь подобное?
— Нет, а только старые рассказы есть…
— В старых рассказах есть и старая правда. Без сомнения, в старые времена — которых ни я, ни вы не видывали, — такое где-то и было. Я вернулся сюда не затем, чтобы вызывать к жизни старые тени и призраки прошлого, а для того, чтобы прогнать их навсегда из Соснового. Вы скоро услышите о моих намерениях. Я надеюсь, мы еще станем добрыми друзьями. Друзей мне надо, а не таких людей, которые выслеживают в лесу и нападают на меня. Во всем этом вы завтра же убедитесь. Никакого эстонца завтра уже не будет, никакой барщины в сенокос, никакого каретника и пареных прутьев. Я хочу жить, по-хорошему жить, но я смогу это сделать, если только мои люди будут жить хорошо. Для этого я и приехал.
Это были не просто слова. В голосе его звучало что-то такое, чему нельзя было не верить. Марч вылез из угла и тыкал Мартыня в бок. Тот, отступая к самому устью печи, тихонько всадил меч за спиной в землю.
— Твою Майю!.. Люди, люди, как вы не понимаете меня! Я взбирался на Альпийские горы и смотрел на красоты природы, пока не стемнеет. Перед красивой картиной я стоял часами и на другой день приходил снова. По дороге в Атрадзен я так залюбовался лифляндскими лесами, что мне ни за что не хотелось залезать в это — как вы говорите — гадючье гнездо. И, увидев твою Майю, я был просто счастлив, что в моем Сосновом можно встретить такую красоту. Красота и существует на земле, дабы всем услаждать взор, а не быть оскверняемой. Если бы я знал, что ты рассердишься из-за того, что я приласкал ее, пальцем бы я к ней не прикоснулся. И за это ты хотел убить меня! Неужели и вправду хотел?
— Это уж истинно, как аминь.
— Но у меня все время была такая мысль, что ты мне ничего дурного не сделаешь. Это потому, что совесть у меня чиста. Скажи, как же ты намеревался это сделать?