— Я и сам хорошенько не знаю… Сперва хотел мечом. А потом мне казалось — лучше колоду рябиновую на шею и в Глубокое озеро. Посередке в нем еще никто дна не доставал…
— Брр! Потому-то ты и привел меня сюда. Я предпочел бы смерть от меча, — он, верно, тобой же выкован.
— А только все время меня брало какое-то сомнение: а вдруг он и впрямь ничего не знает?
— У тебя тоже чистая совесть, и на сей раз она спасла нас обоих. Тебя самого, может, еще больше, чем меня. Насчет эстонца у тебя не было сомнений?
— Насчет эстонца — какие там сомнения! Вот этими навозными вилами в бок — и кончена игра.
Криш стиснул отвал.
— Эстонца ты мне сулил.
— Ты до него хотел добраться только из-за своей спины, а у меня была Майя. Он еще вчера с вечера держал ее под замком в имении. Нет, эстонец тебе не достался бы.
Курт покачал головой.
— Чего только этот выродок не натворил, если разжег такую яростную ненависть! Но у тебя, видимо, безжалостное сердце.
— У меня? Да я котят не могу утопить в мочевиле.
— А все ж ты настоящий человек, как я посмотрю. Так как же тебе быть с Майей? Она уж больше не твоя. Разве она хотела за тебя?
— Сговора у нас не было, а только я всегда знал и она знала. Эстонец с Лауковой силой заставили. С пистолями в руках и с дрекольем в телеге отвезли в церковь. А с Тенисом она жить не станет — руки на себя наложит. Я ее знаю.
— Ну, не печалься! Не с Тенисом она будет жить, а с тобой. Такого насилия: в своей волости я не допущу.
Мильда перебила:
— Она в церкви пастору сказала «нет»,
— Вот, вот. Кого обвенчали насильно, того можно и развенчать. Я сам возьмусь за это дело. Если надо будет, в Ригу поеду.
— И верно… господин барон… это сделает?
— Слово дворянина тому порукой! Вы все это слышали. Я не хочу, чтобы вы своим детям говорили: «Ваш барон не хозяин своему слову, обманщик…» Запомните это навсегда и расскажите другим.
Марч сиял, точно солнышко, и что-то шептал на ухо Мартыню. Тот топтался на месте, в глазах у него стояли слезы, но слово никак не могло сорваться с губ. Курт положил ему руку на плечо.
— Ну, ладно, молчи. Ты честный человек, и за это ты должен благодарить только себя. Я родился в тот же самый месяц и день, что и ты, и буду стараться быть таким же. Только для меня это будет куда труднее. Я рад, что судьба уберегла тебя от бесчестного дела, а главное, от большой ошибки. Ну, скажем, утопил бы ты меня в озере, и никто бы меня там не нашел и даже не искал бы. А потом? Ты думаешь, из-за этого имение осталось бы без наследника и нового барина и вы могли бы идти куда заблагорассудится? У нас бумаги на владение имением хорошо спрятаны.
— Я знаю, они, видать, были в той укладке, которую я выковырял из стены в подвале.
— Ты выковырял? Куда же делась эта укладка?
— Да эстонец, верно, прибрал.
— Опять этот проклятый эстонец! Но в конце концов они ему не нужны. Так знаете, кто унаследовал бы Сосновое? Дочь атрадзенского барона и племянница моей матери. Вы ее не видели, а я видел. И видал, как она своей кухонной девке велит надевать хомут на шею и укатывать площадку перед замком. Вот кто вам достался бы! Сама она ничего в хозяйстве не смыслит и, понятно, оставила бы этого эстонца, а вот тогда уж вы бы познакомились с хлыстами, у которых гвозди на конце.
Мартынь опустил голову…
— Господин барон… я не знал…
— Ну, ясно, откуда ты мог знать. Ну, успокойся, все будет хорошо. Постараемся все устроить лучше, чем до сих пор. А теперь пойдем, чтобы твоей бедняжке не пришлось слишком долго томиться в подвале.
Было уже совсем светло. Лошадь, привязанная к березе, заржала. Но Курт не сел на нее, а закинул поводья на шею и отпустил. Она немного пробежала рысцой, затем быстро зашагала, часто оглядываясь.
Курт пошел пешком, чтобы люди не сомневались в его добрых намерениях. С берез капали тяжелые холодные капли. Глубокое озеро лежало в болотняке, как злой черный глаз в слезящейся впадине. Курт глянул туда и невольно вздрогнул. Утро было сырое и промозглое. Шли поспешно, осторожно обходя большие лужи на старой разъезженной гати из круглых бревен.
За болотом в большом лесу после вчерашнего зноя веяло прохладой. Поперек дороги лежала сломанная ветром, засохшая ель. Огибая ее вершину, они вымокли по пояс в папоротнике и траве; Курт не обращал на это внимания — скорее бы добраться до имения, не мешкая приняться за великую запущенную работу. Но Мартыню все казалось, что остальные идут медленно, он намного опередил их.