Курт улыбнулся, глядя на его широкую спину и большие шаги. «Торопись, торопись вырвать свою голубку из когтей коршуна! Пусть они будут первой крепкой связью между обновленным имением и освобожденными людьми. Первые друзья и союзники в великой борьбе за свободу общей отчизны…»
Внезапно Мартынь остановился. Встречный ветер донес как будто гарь над полянкой, заросшей жимолостью и папоротником, пронесло еле различимый клуб дыма. Когда все остановились, где-то далеко впереди послышался странный треск, временами гулкие удары, словно что-то, ломаясь, рушилось на землю. Спустя мгновение по верхушкам деревьев над головами шагавших повалила черная туча, осыпая их чешуйками мелкого пепла.
Мартынь вскрикнул, точно его пронзили:
— Имение горит!
И, словно, раненый, зверь, скачками он пересек поляну и тотчас скрылся за деревьями. У Курта отяжелели ноги, лишь через минуту он смог передвигать их побыстрее. За спиной встревоженно шептались, но он на замечал этого; между деревьями замелькало пламя в темных полосах, заря потемнела от черного дыма, время от времени дорогу так заволакивало, что спирало дыхание и першило в горле. Треск нарастал, становясь все оглушительней, — гудело, точно на мельнице, перемалывающей огонь.
Из клуба дыма навстречу вынырнул старичок и мелкими шажками засеменил рядом с Куртом. Тот не узнал старого приказчика и не стал вслушиваться в его торопливые слова. И все же, видимо, слышал их — чувства восторженности исчезло, он понял, что сгорает и с грохотом рушится нечто более важное, нежели это здание. Раза два схватился за голову, словно убеждаясь, наяву ли все это или в злом кошмаре.
Крыша уже обвалилась, вот провалился и потолок. Искристая струя с шипением взметнулась в небо, закопченное так, что, когда пламя опадало, там мелькали редкие звезды. Где-то кто-то стонал, будто его раздирают на части. Курт прошел так близко мимо огня, что почти опалил брови.
В закоулке между каретником и конюшнями, окаменев, стояла промокшая и усталая толпа. Это были не люди, а перепуганное, сбившееся от страха стадо, которое ожидало, что вот-вот опять над головой занесут дубины. Перед Куртом неясно промелькнули бледные, искаженные лица с вытаращенными глазами и разинутыми ртами, но сейчас ему не было до них никакого дела.
Старая Лавиза лежала на вытоптанной траве. Одна рука далеко откинута, другая — на животе, гневно сжата в кулак. Вокруг крепко сжатых губ засохла зеленоватая слюна, остекленевшие глаза, словно увидев что-то ужасное, глядели в небо. Майя, казалось, только что заснула, даже румянец на щеках еще не совсем исчез. Дарта, нагнувшись над нею, крестила ее на католический лад. Марцис стоял по другую сторону, согнувшись, опершись на клюку, словно ждал, скоро ли Майя подымется. У Мартыня оружие лежало подле ног, руки были стиснуты, подбородок крепко вдавлен в грудь.
Остановившись в пяти шагах, Курт смотрел на эту трагическую картину.
— И все же мы пришли слишком поздно… Но ведь ты же знаешь: я не хотел этого.
У него было так тяжело на сердце… Та, спасением которой он хотел начать добрые деяния, лежала перед ним, и кузнец Мартынь напрасно ожидал, не поднимется ли она еще. Начало испорчено, что же теперь делать? Первая нить, которую, казалось, ухватил крепко, выскользнула из пальцев, руки хватали пустоту. Но ведь эти ждут, — а что он может им сказать, кроме пустых слов, бессмысленных и ничего не значащих? Но так уйти было невозможно, Курт ясно ощутил, что в другой раз он не сможет с ними так сблизиться, что остается только запрячь лошадей и вновь ехать туда, откуда только что появился. Он приблизился шага на два к толпе, она сдвинулась плотнее и попятилась, только приказчик и ключник остались на месте.
Боятся… боятся… Курту стало еще тяжелее. Голос его задрожал.
— Люди добрые, что вы смотрите на меня и боитесь? Я вам зла не желаю.
Сам почувствовал, что сказал совсем не то, что хотел. Он же хотел быть со своими людьми приветливым и мягким, но в то же время блюсти достоинство дворянина и хозяина над ними. Он же не виноват — кто тут осмеливается объявлять виновным барона? Все права у него, они должны почувствовать, что он ни от чего не отказывается, а только добровольно ограничивает свою класть. Все, что они обретут, — даровано им, это надо иметь в виду и никогда не забывать.
Толпа тупо глазела мимо него на Мартыня и Майю. Курт понял: об этом нельзя сейчас не сказать.
— Я не хотел этого, можете мне поверить. Не велел ее в имение вести насильно, ни в подвал заточать. Что с ними приключилось, я не ведаю.
Ключник набрался смелости.