— Так бунтоваться, говоришь, хотят? Чего ж это они? И наша старуха тоже?
— Куда этой ведьме, сама ноги едва таскает! Это уж молодые, что все лето здесь верхом носятся. Тебе лучше знать.
— Что я знаю — забился в этот сарай. С господами не вожусь.
— Оно и умнее.
Корчмарь взглянул на исчерканное мелом бревно, подошел и стер одну черточку. Пересчитал.
— Девять. Правильно.
— Как же так — правильно? Ему же причитается десять?
— Одну кружку выпил их попутчик, а я что, даром должен давать?
— Даром оно нельзя, что верно, то верно. А ежели он вспомнит?
— Ничего не вспомнит. Из Риги поедет нализавшись, хоть выжми! Я его знаю.
— Да ведь как не знать, как не знать. А за что ж ты ему эти шестнадцать кружек пива?
Корчмарь прикусил язык и встал так, чтобы заслонить брошенный наземь кафтан.
— Так я, по дружбе… Он мне иной раз мерку мучки подкидывает…
— Как же, как же — корчмарке-то пироги печь. Бочку с водкой на телегу, мешочек муки сверху — можно и этак, чего же нельзя.
Лоб корчмаря снова стал собираться в складки.
— Тебе вроде на мельницу надобно?
— И впрямь! Как это я запамятовал? Ну да ничего, сколько тут ходьбы-то, да и никуда больше сегодня не надо. Будь здоров, корчмарь, спасибо за доброту твою. Чтоб тебе завтра рыбки привалило!
Корчмарь выждал, пока старик исчезнет за краем леса, потом рванул дверь в свою комнату.
— Живо неси лестницу в стодолу, пока опять кто-нибудь не ввалился. Тюфяк вспорола?
Словами корчмарка не изъяснялась — такая уж у нее была привычка отвечать только кивками да жестами. Корчмарь кинулся за угол корчмы, вскарабкался куда-то на взгорок, заросший жимолостью и калиной. Оставался он там довольно долго, слез вспотевший, пугливо прислушивался, не слыхать ли чего с той стороны. Не слыхать. Вошел в стодолу, где корчмарка уже приставила лестницу к самым стропилам. Влез наверх и долго копался там, а она стояла на дороге, поглядывая по сторонам. Только корчмарь спустился и унес лестницу на другую сторону, как она вскрикнула:
— Идет! Слезай скорей!
Корчмарь вышел, покусывая вырванную из крыши соломинку, встал и принялся глядеть в небо, мурлыкая свою песенку. Посыльный шел назад с мельницы.
— Дождя ждешь, что ли?
— Как не ждать, лук вконец пожелтел.
— Видать, польет, еще дождешься до полуночи.
Старикашка засеменил дальше и скрылся в лесу по направлению к Птичьему холму. Корчмарь сжал кулаки.
— До полуночи… Полуночник этакий! Таскается вокруг, вынюхивает.
Он дважды обошел вокруг корчмы, будто осматривая, не прячется ли тут кто-нибудь. Еще раз поднялся на взгорок, потом вошел в корчму и принялся переливать из ведра в бочонок. Опрокидывая медный штоф, хитро улыбнулся: давеча с умыслом взял ведро, что побольше, — в него входит двадцать пивных кружек. Четыре задаром — немного, а все-таки…
Переливая через воронку последний штоф, услышал снаружи странный топот — чем-то похожий на тот, что бывает, когда мимо гонят в Ригу стадо откормленных быков. Но ведь у тех подков нет, а сейчас слышно, как звякают. Не успел еще и кафтан на себя накинуть, как у дверей прозвучал грозный окрик на чистом латышском языке:
— Корчмарь, а ну выходи!
Корчмарь приоткрыл дверь и онемел с перепугу. К самому крыльцу подъехал шведский драгун с двумя пистолетами за поясом, с длинным палашом сбоку. За ним седой сердитый офицер с острой подстриженной бородкой, как у Густава Адольфа, и закрученными усами. Дальше восемнадцать драгунов с мушкетами за плечами, у всех бороды и усы, как у старых служивых. Офицер, сказал что-то переднему по-шведски, тот крикнул еще грознее:
— Где те двое, что недавно приезжали к тебе?
Глаза и мысль корчмаря метались ласточками. Трудно сообразить, как держаться с ними.
— Двое? У меня тут были трое из Горного да еще наш местный посыльный.
Драгун стеганул хлыстом по высокому голенищу.
— Я тебя не об этих спрашиваю, про них мы сами знаем. А вот те двое из Курземе?
У корчмаря дрогнули усы — это потому, что он решил улыбнуться, да и улыбнулся наконец.
— Ах, это про тех господин офицер хочет знать! Это из-за реки, из города. У них там подворье и харчевня, приезжали ко мне за рыбой.
Офицер опять что-то сказал, солдат повторил по-латышски. Видимо, то, что назвали его офицером, пришлось ему по сердцу, он хоть и оставался таким же разгневанным, но хлыст уже не вскидывал.
— Врешь, падаль! Харче-евня! Один из них лесник с той стороны, чуть ли не против имения!
— Ну да, он лесник, а в городе подворье держит. Он часто приезжает ко мне за рыбой. У меня на речке верши, — может, господа желают взглянуть?