Скоро ноги ожили, и корчмарь принялся крутиться возле кучки солдат, пытаясь разнюхать, насколько вся эта история опасна. Десяток шведских слов, которые он знал, не помогли ему понять, о чем они там судят. Солдат латыш делал вид, что совсем не замечает корчмаря, разговаривал с офицером и выкрикивал указания на чистейшем латышском языке. Хоть бы уж сам швед распоряжался, а то какой-то мужик приказывает помещикам — нелепо и позорно. Тот, что так походил на атрадзенского Яна, подручного садовника, то и дело бегал в стодолу, перевязь его палаша съехала, ножны тарахтели по земле. Вот он повел оставшихся на дворе коней к коновязи — на них, видно, собираются еще куда-то ехать.
Корчмарь, крадучись, подобрался к латышу.
— Господа останутся тут на ночь либо еще куда поедут?
Тот просто отлягнулся. Угодить в корчмаря, правда, не угодил — каблук мелькнул возле самого колена.
— Убирайся, ты, польская рвань!
О! это уж совсем не к добру… Корчмарь поплелся к воротам стодолы, но там в сумерках ничего толком нельзя разглядеть. Три солдата уселись на крыльце корчмы и задремали, похоже — вчерашнюю ночь совсем не спали. А тот, подпоясанный мочалом, уже звал откуда-то из глубины:
— Эй, поляк, показывай, где у тебя сено!
Сено находилось в стодоле, за довольно высокой перегородкой, воротца в которой всегда закрыты, чтобы проезжие не добрались. Корчмарь пошел туда, покачивая головой: ежели уж поляком обзывают, дело совсем дрянь. Вздыхая, долго отмыкал, будто делал это в первый раз, и все же в конце концов пришлось отпереть; за спиной что-то злобно ворчали, — конечно, ничего хорошего. Корова, которой перебили первую дрему, сердито фыркнула, поднялась и хлестнула по бокам хвостом. Корчмарь повел солдат в правый угол.
— Здесь у меня лучше, а вот то скотина плохо ест.
Как раз здесь у него было ржавое, болотное сено с острецом, пушицей, больше годное для подстилки. Но парень был не такой уж дурак: вырвал пучок, скрутил в жгут и понюхал, потом пошел в другой угол.
— Пускай это хорошее тебе самому достается, а мы обойдемся вот этим. Солдатские лошади все сжуют.
Нет, даже голос у него, как у садовникова Яна… Такое да не сжевать! Оно еще издали пахнет. С душевной болью корчмарь поглядел, как его сено исчезало охапка за охапкой — куча в углу опадала все ниже. А охапки-то какие! Да что, эти негодяи своих лошадей целое лето не кормили, что ли? Корчмарь вышел поглядеть, носят ли и тем, что у коновязи. Как же — и лошадей-то всего восемь, а стравили с полвоза: «Кончено, — подумал он, — пропало… Чем же я корову зимой прокормлю?..» И его охватила такая горячая злоба, что он еле сдержался, чтобы не накинуться на усача, клевавшего носом на пороге.
Подпоясанный парень снова крикнул из ворот стодолы:
— Поляк, чего околачиваешься! Бери ведро и напои коней!
Мальчишка садовника им командует — времена-то какие пришли! Корчмарь прицепил ведро на крюк, сделанный из сука, и вытянул его с таким остервенением, что облил голые лодыжки. Проклятые! Похватать бы одного за другим, поскидывать в этот колодец, да еще камень сверху. Пускай гниют там. Но ничего не поделаешь. Он носил и поил вначале тех, что у коновязи, а Ян стоял рядом и глядел, чтобы напились как следует. И куда в этих проклятых влезает — по полтора ведра каждая выдула. У корчмаря пот капал на усы от натуги и злобы.
Когда были напоены стоявшие на дворе, приказали носить тем, что в стодоле. В колоде, как только стал наливать туда, что-то подозрительно зашуршало. Корчмарь пощупал. Точно — овес. У него там под сеном были припрятаны два мешка, чтобы корове зимой иной раз горстку подкинуть. И это пропало, потравили все! Корчмарь застонал и на миг привалился к колоде, чтобы передохнуть. Но и постоять здесь нельзя было, — лошадям, видимо, не нравился его дух, они злобно фыркали на воду и норовили, лязгая зубами, ухватить его за рукав. Звери дикие, а не лошади!
Едва он вышел из ворот стодолы, как латыш опять прикрикнул на него:
— Поляк, неси пива, нам пить охота!
Понурив голову, корчмарь обогнул дремавших на крыльце. И пиво все выдуют… Вдруг ему пришло в голову: сегодня же двадцать кружек почитай что даром достались.
— Может, господа лучше водки выпьют?
— Пива, тебе сказано. Не хотим мы твоей водки.
Корчмарь вынес шесть кружек, — больше трех ручек в каждой руке не удержишь. Солдат попробовал, разозлился, размахнулся и плеснул в него. Корчмарь все-таки успел отскочить, струя только задела живот.
— Скотина этакая, за кого ты нас принимаешь! С горненской пивоварни подавай! Выкатывай, целый бочонок!