Все-то он знает точно — значит, не из дальних. Но самому корчмарю выкатывать не пришлось. Со слезами на глазах следил он за тем, как подпоясанный выкатил совсем еще непочатый бочонок и пристроил на самом порожке, чтобы лучше кружку подставлять. Даже дремавшие поднялись. Тянули, точно век не пивали, пошатают бочонок и наливают снова. «Ну так и выхлебывайте досуха, — подумал корчмарь, скрипя зубами, — с гущей, чтобы потом штаны из рук не выпускать…»
Четверым солдатам, охранявшим телегу, тоже отнесли. Арестанты лежали бледные, — должно быть, их тоже мучила жажда. Корчмарю стало жалко их. Налить кружку не препятствовали, но, когда он приблизился к телеге и Шрадер уже протянул руку, латыш подбежал следом и вырвал кружку.
— Не пива им. а вару в глотку!
И выпил сам. Корчмарь виновато развел руками. Шрадер тяжело опустился на солому рядом с товарищем по несчастью. Но долго лежать им не пришлось. Офицер отдал какое-то распоряжение, арестованных вытащили из телеги и поставили на ноги. Порознь они устоять не могли, но, прижавшись друг к другу плечами, удержались. Облепленные соломой, измятые, съежившиеся, тщедушные и жалкие. Корчмарь даже заплакать был готов.
Драгун, этот набольший начальник, сурово спросил:
— Верхняя комната у тебя надежная?
Корчмарь только руки вскинул.
— Как же, ваша честь! Третий год как построена. Крепость, а не комната.
— Ну-ка, свети!
Корчмарь со свечой шел впереди. За ним, гремя по ступеням, поднимались арестованные, поддерживая друг друга. Сзади шли шведы, громыхая тяжелыми сапогами. Самым последним шагал садовников Ян, конец его палаша, звякая, прыгал по ступенькам.
В комнате оба арестованных тотчас же повалились на лавку, словно их всю дорогу пешком гнали. Казалось, лишь теперь они по-настоящему начали понимать, что произошло. Сиверс, свесив голову, глядел на руки — наручники уже оставили красные полосы. Шрадер по очереди осмотрел всех солдат, а затем обратил взгляд на молодого латыша, который ходил по комнате, тщательно оглядывая ее. Он стал возле лавки на колени, потыкал под нею палашом. Попытался воткнуть его в щели потолочных досок, простукал стены — Ян ни на шаг не отставал от него, вытягивал шею и кривил рот, следуя движениям его руки или палаша. Каждый его мускул выражал такую дикую ненависть, что у Шрадера загорелись глаза и руки сжались в кулаки.
Когда солдат подошел к окошку, чтобы посмотреть, как высоко они над землей, корчмарь невольно вытянулся и приоткрыл рот — еле сдержав крик испуга. Но все сошло благополучно. В тени стены солдат не смог разглядеть подкаченную снизу пустую бочку, а попробовать раму ему было невдомек. Корчмарь перевел дух и затоптался за спиной драгун — подождал, пока не удалось перехватить скользящий, полный отчаяния взгляд Шрадера. Тогда он заморгал, скривив рот, и всем лицом принялся объяснять, что хочет сказать: окошко, окошко… Еще не проспавшись с похмелья, посланец Паткуля, видимо, ничего не понял, сердито пожал плечами и отвернулся.
Латыш обернулся и ткнул пальцем в грудь Яна.
— Ты будешь стоять под окном и караулить, чтобы они не убежали.
Тот лишь кивнул головой и на всякий случай хлопнул ладонью по своему оружию. Драгун заметил подозрительно подмигивающего корчмаря и отогнал его.
— Чего вытягиваешь шею, как журавль! Стой у двери и жди, когда тебя позовут!
Затем заговорил с офицером. Довольно долго они обсуждали что-то, поглядывая на пленников. Солдаты тоже глядели на них, и взгляды их не предвещали ничего доброго. Офицер был чем-то недоволен.
— Почему у нас с собой только одни наручники?
— Господин офицер, мы думали, что только одного схватим.
— Да, это так. Не предвидели, что посчастливится заодно поймать и этого насильника и бунтовщика. Он еще опаснее, чем тот, что мужиков убивал. А не связать ли его на всякий случай?
— Думаю, что не стоит. Из этой комнаты никуда не убежишь. Они оба пьяные и будут спать до утра. Да я еще велел этому парню стоять внизу и караулить. Этот не упустит.
Но, чтобы хорошенько припугнуть, он все же повернулся к Шрадеру:
— Слушай, ты, немец, господин офицер хочет тебя связать.
Немец дернулся и попытался встать на ноги.
— Не делайте этого, прошу вас. Я и так едва шевелюсь. Скажите господину офицеру, что я никуда не убегу. Честное слово дворянина!
Солдат перевел. Офицер исподлобья взглянул на пленника — тот выглядел таким перепуганным и беспомощным, будто и шагу не в силах проползти. Швед махнул рукой.
Корчмарь взял свечу. Тяжелые сапоги вновь загромыхали по полу. Шрадер откинулся на лавке, но тотчас тихонько вскрикнул и начал отстраняться назад, пока не ткнулся затылком в стену. Ян нагнулся к нему, тяжело дыша, словно задыхаясь от ярости, — казалось, вот-вот вцепится ему зубами в горло.