— Кусается, сатана!
Звякнули наручники — Ян мигом понял, с кем имеет дело. Не выпуская волос, налегая всей своей тяжестью, прижал эту голову к земле, другой рукой нащупал ворот и поволок пленника задом. Сиверс, так и не встав, скованными руками хватал воздух, уцепился за обруч рассыпавшейся бочки с тремя клепками и, как утопленник, не выпуская его, так и ехал задом по мокрой глине, напрасно упираясь ногами и всхлипывая:
— Братец… отпусти… кошель талеров!
Но Ян знай волочил его за угол корчмы, вопя что есть мочи:
— Солдаты, на помощь! Немец бежать хочет!
Когда стихла возня за углом, Шрадер высунул голову наружу, словно горностай из норы, поглядел в одну сторону и в другую. Непроглядная тьма и дождь, больше ничего. Тогда он, ухватившись за подоконник, перекинул через него ноги, повис на руках и прыгнул. Удар о невидимую землю показался страшным, в голове загудело, словно вальком хлопнули по звонкой доске, лязгнув зубами, он прикусил язык. Сверкнула молния, Шрадер прижался к стене, но все же успел оглядеться вокруг. В следующее мгновение он уже был на ногах и бросился к заросшему косогору. Мокрые кусты хлестали по лицу, ноги скользили по раскисшей глине, над головой шумело, за спиной кто-то хватал за камзол, кто-то за сапоги, обломанные концы веток царапали лицо. Со стоном он вскарабкался на четвереньках по отвесному склону, соскользнул назад, сделал крюк и вскарабкался снова. Головой упал в яму и расшиб лоб о какую-то дверь. Выкарабкался, вновь съехал шага на два, ухватился за стебли папоротника и какие-то корни и, держась за них, подтянулся кверху. Так он карабкался целую вечность, подгоняемый смертельным страхом, трясясь всем телом, охая, вскрикивая, когда что-то цеплялось за карман камзола или за голенище сапог и не пускало. Неотступно чувствовал за собою яростные глаза и ощеренную пасть. Временами припадал к какой-нибудь наполненной водой колдобине и, замирая, ожидал удара, затем полз дальше. Отупевший и потерявший соображение, даже не почувствовал, что подъем кончился, что можно встать и бежать. Но и догадавшись, не встал бы — вконец измученный, остался лежать, как до смерти загнанная лошадь, испускающая последнее дыхание.
Наконец он все же вскочил, прислушался. Тук, тук, тук… гулко звучало что-то, словно копыта мчавшегося рысью коня. Да нет! Это ведь его собственное сердце. Здесь все же ненадежно, они обязательно погонятся следом, весь лес обыщут. Избитые, изодранные ноги понесли его вперед, все тело нестерпимо болело. В темноте он с размаху ударился о толстый ствол, больно ушиб скулу, зажмурился и вытянул руки — все равно тут ничего нельзя разглядеть. Упал в яму, споткнулся о кочку, поднялся и снова ощупью двинулся дальше…
Когда Ян втянул Сиверса, сжимавшего в руках обруч с тремя клепками, в корчму, солдаты только еще поднимались, чертыхаясь. Он швырнул пленника так, что тот затылком ударился о глинобитный пол, коленом навалился на грудь, чтобы тот не мог поднять руки, ухватился за горло и так держал, не выпуская. А сам все кричал:
— Немец хотел бежать! Немец бежать хотел!
Дверь жилой половины приоткрылась, показалась корчмарка в черной, как угольный мешок, рубахе, всклокоченная, со свечой в дрожащей руке. Солдаты сгрудились вокруг, что-то выкрикивая на своем языке, спрашивая о чем-то у Яна, но он — все свое:
— Немец хотел бежать!..
Унтер-офицер опомнился первым, сердито махнул рукой и отдал своим людям приказ. Двое караульных на ступеньке у дверей сладко спали, дверь была заперта, но комната оказалась пустой. Сквозь проем окна ветер еще швырял внутрь редкие капли дождя, на пол натекла большая лужа. Сомнений не было: второй удрал.
Драгуны дважды обежали кругом корчмы, обшарили стодолу. Там лишь берггофский возчик спал, свернувшись в своей телеге, и сытые лошади топтали сено корчмаря. Выбежали на дорогу, в третий раз осмотрели место под окном, один на всякий случай выстрелил в лес, в сторону взгорка. Затем все вернулись в корчму.
Унтер-офицер схватил Яна за шиворот и поставил на ноги, — Сиверс, тяжело дыша, сразу же поднялся и сел. Швед, сжав кулаки, подступил к парню, стал ругаться на своем языке. Ян ни словечка не мог понять.
— Баран ты безголовый! Чего тащишь одного, когда тебе двух надо укараулить? Где теперь второй?
Ян лишь руками развел:
— Немец хотел бежать!