— Господин офицер спрашивает, куда ты, немецкое отродье, оружие свое спрятал?
— Прятать я не прятал. Два пистолета должны быть в повозке, если кучер не вынул.
Пистолеты принесли. Офицер с восхищением оглядел заморскую работу.
— Доброе оружие, жаль, что было у такого бунтовщика в руках.
Бумаги он перебрал, но, видимо, не нашел ничего нужного.
— Пускай он отдаст те письма.
— Господин офицер требует отдать бунтарские письма.
Курт в мгновение ока побелел точно мел. Как он мог забыть о них? Офицер приказал:
— Обыскать!
Плечистый бородач соскочил с коня. Курт понял, что больше ничто не поможет, что он все равно неминуемо погиб. Если уж конца не миновать, то по крайней мере надо держаться, как положено дворянину.
— Не надо, я сам отдам.
Он спокойно расстегнул жилет, вытащил оба письма. Офицер лишь мельком взглянул на них.
— Да, те самые, не успел еще передать. Спроси, кто их дал ему, посмотрим, признается ли.
— Офицер спросил так: скажи ты, сучий сын, от кого их получил, а не то шкуру спустим.
— Письма я вам отдал. А от кого получил, этого я вам не скажу, можете прикончить меня, коли угодно.
— Ну? Не признается?
— Нет. Хоть убивайте, говорит.
— По крайней мере хоть порядочный человек, не такое дерьмо, как другой.
— Офицер говорит, что был ты дерьмом, дерьмом и останешься, как все немцы, а все-таки ты порядочный человек. Шрадер нам сразу выложил, кому передал и сколько.
Курт вздрогнул еще сильнее, чем от хлыста.
— Не может быть, этого он вам не сказал!
— А я тебе говорю, как по книге. И притом всего на два удара больше, чем тебе, ему досталось.
Офицер поглядел на пленника, который выглядел сейчас каким-то особенно тщедушным и жалким.
— Жаль, конечно, да ничего не поделаешь. Связать все же придется, а то еще в лесу попытается бежать. Этого нам во что бы то ни стало надо доставить живьем в Ригу — кто знает, какие нити к нему тянутся.
Толмач уже поскакал к дверям каретника. Толпа боязливо расступилась перед человеком, который только что хлестнул самого барона. А у него в глазах искрилась самодовольная улыбка, вызванная этой боязнью и удивлением. Но он сразу же оценил положение, сделал: строгое лицо, уперся рукою в бок.
— Смилтниек, подай вожжи!
Даже по имени знает! Это уже совсем чудо! Люди рты разинули, хотели было кое-что и шепнуть друг другу, да как же можно осмелиться в присутствии такого важного господина? А важный господин повернулся в ту сторону, откуда девки, толкаясь, кидали восхищенные, изумленные и бог весть еще какие взгляды. Пришпорил коня, заставил его погарцевать на месте, затем припустил вскачь назад, хотя и расстояния-то не больше двадцати шагов.
Покамест драгуны вязали пленника, из толпы выбрался и приблизился к офицеру странный человек, не то мужик, не то барин. Чистый скелет, кожа да кости, волосы на непокрытой голове пересчитать можно, серые щеки в красных пятнах и сплошь заросли рыжеватой щетиной. Офицер от удивления даже нагнулся в седле.
— Это кто такой? Спроси, чего ему надо?
Толмач загородил дорогу своим конем.
— Куда лезешь? Господин офицер хочет знать, что ты за чучело и чего хочешь?
Но оказалось, что тот и сам довольно хорошо говорит по-шведски.
— Чучелом меня господин офицер не называл, а для себя я ничего не хочу. Только для Курта фон Брюммера.
— Что же вы можете сделать для него?
— Я-то не могу, но вы можете, господин офицер. Если Курт фон Брюммер даст свое честное слово, то можете везти его и несвязанным. Я ручаюсь, что он не убежит.
Офицер улыбнулся.
— Это было бы куда удобнее, да только вряд ли его честное слово будет таким же надежным, как веревка. Один у нас в атрадзенской корчме уже сидит этак, под честное слово, но я начинаю слегка беспокоиться о нем. Ах, вы ручаетесь за Брюммера? А что же вы сами-то собой представляете?
— А я ничего собой не представляю, вы же видите. Теперь я обитатель лаубернской богадельни, а прежде мне самому принадлежало имение.
— Вот как? И куда же оно у вас девалось?
— Шведы его у меня отняли.
— А! Так вы тоже из ненадежных. Не находитесь ли вы в связи с этим самым Брюммером? Знаете, мы шуток не любим. Польским и паткулевским прислужникам — головы долой!
Громадный бородач уже подтолкнул Крашевского к Курту.
— Я не польский прислужник, я сам поляк. До Паткуля мне нет никакого дела. Имение мне так же нужно, как вам моя голова. И без того долго ли еще ей держаться на этих плечах.