За обедом барон Геттлинг был так же молчалив, как и утром. До кушаний почти не дотрагивался, только часто прикладывался к кружке и, словно сравнивая, поглядывал то на дочь, то на племянника. Лицо его болезненно набрякло и стало еще краснее, в груди что-то неприятно сипело. Только Шарлотта-Амалия болтала, перескакивая с одного на другое, но больше всего выражая недовольство ленивой нерасторопной челядью, которая вконец испортилась за шведские времена. Она была в очень дурном расположении духа.
Когда мужчины остались вдвоем и слуга принялся убирать со стола, дядя сказал Курту:
— Сейчас отдохнем часок. А потом совершим небольшую прогулку. Вы с Лоттой можете ехать верхом, я же себе велел заложить повозку. Все лето не выходил, а ведь неведомо, долго ли мне еще суждено видеть солнце.
Провалявшись часа два, многое передумав о Паткуле и его деле, Курт спустился вниз. Напрасно он пришел сюда, в Атрадзен. Нечто совсем иное думал он найти здесь, во всяком случае не скрюченного, немощного дядю, который все еще разыскивает какую-то ось, тогда как все ясно и надо только немедля браться за дело. И что он ему постоянно подсовывает эту кузину? Неужели всерьез думает, что хоть один мужчина может польститься на эту костлявую грацию? И, кроме того, они же с ним в таком близком родстве… Противно!
Повозка подъехала, но барон еще не сошел вниз. Стройный парень, босой, в ряднинной рубахе, держал двух довольно худых мохнатых оседланных лошадей. Курту почему-то пришло в голову, что это и есть тот самый выпоротый парень, подручный садовника. Шарлотта-Амалия стояла рядом с ним и зажатым в кулаке хлыстом шутливо ударяла его под подбородок — сначала легонько, а потом все сильнее и сильнее, пока парень совсем не закинул голову и, покрывшись багровым румянцем, не уставился в небо. Большие зубы кузины прикусили нижнюю губу, но в глазах плясали смеющиеся огоньки. Кучер, злобно стиснув зубы, подавшись вперед, впился глазами, но не в мучительницу, а в парня; его густые усы и борода дергались, словно он жевал одни и те же слова: «Еще! еще! покрепче!..» Постоянный кнутобой в имении, он не мог оставаться равнодушным там, где видел что-нибудь имеющее касательство к его ремеслу.
Вдруг на лестнице послышалось тяжелое шарканье, окованная железом палка застучала по каменным ступеням. Курт почувствовал себя еще более неловко и сухо кашлянул. Кузина оглянулась и прекратила свою забаву. Кузен помог ей забраться в седло. Когда костлявая рука, тяжело опираясь, легла на его плечо, ему захотелось рвануться в сторону и плюнуть. Подталкиваемый слугой, кряхтя и откашливаясь, барон забрался в повозку. Когда подушки были подложены ему под спину, а ноги укутаны ворсистым одеялом, он даже не крикнул кучеру: «Трогай!», а только ткнул его окованной палкой.
Рысью лошади пошли, только поравнявшись с клетями. Но пристяжная сразу же взвилась на дыбы и шарахнулась в сторону: на дороге валялось ветхое лукошко с выбитым дном. У амбара, опершись о столб, стоял тот самый старикашка с бородкой, которого Курт вчера встретил неподалеку от Румбавской корчмы, — теперь было видно, что у него деревянная нога.
Кучер хлестал испуганную, запутавшуюся лошадь. Барон Геттлинг повернул голову к клети.
— Убери с дороги, старая скотина! Что глаза вылупил!
Старикашка заковылял — здоровая нога шагала проворно, но деревянная бороздила истоптанный дорожный песок и наконец запнулась совсем. Он упал. Шапка выпала у него из рук и угодила под ноги лошадям, но он все-таки успел протянуть руку и схватить злосчастное лукошко. Шарлотта-Амалия взвизгнула от смеха. Барон потряс палкой.
— Экое пугало!
Кузина никак не могла успокоиться.
— А вы видели… а вы видели, mon cousin, как эта старая уродина растянулась?.. Как песок-то запылил! А как шапка у него!..
Отвернувшись и глядя на липы, братец проворчал:
— Видел, видел…
Лошади выбрались на дорогу и свернули в сторону Риги. Барон Геттлинг оглянулся и обратился к племяннику:
— Этот старик у меня — истинное наказание господне. Из Курляндии перебрался через Дюну. Там ему во времена герцога Фридриха за побег отрубили ногу. Один глаз, видно, сам где-то повредил. Терпеть его не могу — не работник, не пастух, а жрет, как и все. Для меня он что напасть, падаль вонючая…
Барон ехал впереди, верховые вплотную за ним. Двигались потихоньку. Кучер ежеминутно переходил на шаг, чтобы осторожно перебраться через какой-нибудь корень или камень, — и без того барон от тряски только кряхтел и по временам вскаркивал, точно ворон. Туча оводов носилась вокруг, лошади лягались и отмахивались, раздраженно крутя хвостами, приходилось напрягаться, чтобы усидеть в седле. Справа звучно гудел лес, особенно с подветренной стороны. Слева шли господские поля с красной крышей винокурни в дальнем конце, а затем по ямам и колдобинам, начинались густые, усыпанные известняковой крошкой кусты белой ольхи. Небо сверкало в узкой расщелине просеки. На дороге ни малейшего ветерка, парило, точно перед дождем. С большака в кустарник сворачивала колея, повозка остановилась у поворота. Барон повернул голову назад — насколько позволяла ему короткая, толстая шея.