— Поеду на кладбище, а вы съездите к печам, взгляните, закончили обжигать или нет — известь надо везти. Потом поезжайте за мной.
На этот раз Шарлотта-Амалия, которой была знакома дорога, поскакала впереди. Ни малейшего подобия возвышенности — ров, в котором ломали и обжигали известняк, врезался прямо в равнину. Он весь зарос белой ольхой, только изредка кое-где — желтоватые пятна орешника в серых зарослях.
Под крутым каменистым склоном две крытые лубом печи. Первая, очевидно, уже потушена, в ней, похоже, уже возятся рабочие — сквозь щели в лубе тянутся белые струйки. Вторая окутана черными клубами дыма, с бурыми языками пламени, выбивающимися из глубоко вмурованного зева печи. Два возчика, увидев господ, вскочили на телеги и, стоя, так и не присев, принялись свернутыми вожжами нахлестывать лошадей, — телеги, грохоча по камням, промчались прямо через ров, точно за ними гнались волки, и исчезли в кустах. В клубе дыма из устья печи вылез запорошенный белым человек с закопченным до эфиопской черноты лицом. Сорвал овчинную шапку — и голый череп его, без единого волоска, ярко блеснул над чернотой. Шарлотта-Амалия властно взмахнула хлыстом.
— Первая прогорела?
Обжигальщик поклонился в пояс.
— Прогорела, барышня. Завтра с утра можно вывозить.
— Ты смотри, — господин барон приказал, чтобы с самого утра.
— Будет сделано, барышня, будет. Люди там уже сейчас работают.
— А вторая когда будет?
— В субботу, барышня, раньше нельзя: дрова сырые.
— Дрова сырые, дрова сырые… Не следите как положено, так и дрова виноваты. Смотри, чтобы опять не оказалась невыжженной, а то заработаешь палок.
— Я ничего не могу сделать, барышня, хоть бы вперемежку сухих подкинули, так и этого нет. Господин барон уж так их жалеет, по зиме не дает привезти сколько надо.
— Ты еще смеешь господина барона учить!
Обжигальщик ничего не ответил, только начал отступать назад; лошадь медленно подавалась туда, где дым хоть немного отгонял оводов, и наступала ему на ноги. Он даже не оглянулся, не смея отвести глаз от баронессы. Язык пламени почти касался его одежды. Курту показалось, что уже запахло паленым, и поэтому он вмешался.
— Кузина, не загоняйте же вы человека в огонь!
Шарлотта-Амалия сначала взглянула на окликнувшего, затем нагнулась к шее лошади. Из второй печи вылез рабочий, белый, как призрак. Чернели только глаза да широко раскрытый рот. Привалившись к лубяной крыше, почти лежа на ней, он так выдыхал воздух, что его плоская грудь проваливалась ямой. Наверное, этот зной был для него прохладой по сравнению с тем, что приходилось переносить в печи. Так он и стоял, не обращая никакого внимания на всадников, может быть, даже наполовину потеряв сознание и ничего не видя. Хорошо, что Шарлотта-Амалия смотрела в другую сторону и не заметила его.
Затем всадники свернули на дорогу в кустарник. Над ней свешивались ветви ольшаника с облепившими листья синими жучками. Шарлотта-Амалия морщилась, откидывая обгрызанные насекомыми ветки. Курт негодовал про себя на эту сумасбродную выдумку продираться сквозь чертовы заросли на кладбище. Почему именно на кладбище? Ведь он же здесь не затем, чтобы молиться над могилами давно умерших рыцарей, которым все равно никто не может помочь. Бороться за живых — вот ныне его наивысшая цель.
Фамильное кладбище находилось на круглом, каких-нибудь пятьдесят шагов в ширину, обросшем соснами песчаном пригорке, с которого видна даже Дюна с курляндскими лесами на той стороне. Ограда вокруг пригорка местами обвалилась, железные решетчатые ворота покосились, как и положено всему, что имеет отношение к имению Атрадзен. Кучер дремал, предоставив лошадей самим себе.
Тяжелые, окованные железом двери усыпальницы также перекошены. Десять заплесневевших ступенек пели в низкий сводчатый склеп, где от запаха плесени и тлена перехватывало дыхание. Серый дневной свет прояснял только переднюю часть помещения, дальше становилось все темнее — точно в пещере, дна которой не видно. Шарлотте-Амалии стало дурно, брезгливо пошмыгав носом, она тотчас же вернулась назад и принялась прогуливаться между соснами, от скуки пытаясь разбирать латинские надписи и даты на повалившихся и давно забытых крестах над могилами рыцарей. Вытесанные из камня, одни с навесиками в виде крыши, другие округлые — иные кресты покосились, но в большинстве своем привалились или совсем лежали на земле, обросшие редкой мятлицей.