Курт хотел наполнить свой стакан, но бутылка оказалась пустой, он отшвырнул ее в сторону.
— Подобными словами бросаются только мальчишки, которые недостойны даже полновесной пощечины дворянина.
Шарлотта-Амалия рванулась, как ласка. Рука Шрадера соскользнула, царапнув ногтями по косточкам ее корсета.
— Кузен, вы становитесь слишком дерзки.
Шрадер не успел ответить на дерзость и даже не обратил внимания на вспышку баронессы. Он удивленно вытаращил глаза. Вместо слуги с четырьмя бутылками вина вошла девушка, которую Курт фон Брюммер узнал сразу, хотя она и выглядела совсем иначе. Постолы с белыми льняными оборами, поскрипывая, шаркали по каменному полу, полосатая юбка целомудренно облегала стройные сильные ноги, воротничок рубашки плотно и довольно высоко стянут тремя нитяными пуговками — наверное, чтобы прикрыть багровый рубец на шее, который спереди расширялся и прятался куда-то под лиф. Две толстые светлые косы тяжело спадали ниже пояса, и в концы их вплетены зеленые, оторванные от какого-то шелкового лоскута ленты. Бутылки звякнули, когда она поставила их на стол. Алые губы дрожали в принужденной улыбке, глаза были подернуты робкой влагой.
Шарлотта-Амалия вопросительно посмотрела на гостя: нравится ли тому выбранная ею прислужница? Но, очевидно, заметив по глазам, что нравится больше, чем следует, надулась и сердито выслала Ильзу вон. Карл вон Шрадер еще с минуту смотрел на дверь, за которой та скрылась. Опомнился он и возобновил разговор только тогда, когда Шарлотта-Амалия кашлянула.
— Да и что осталось от лифляндского рыцарства? Скоро самое последнее имение перейдет к казне, фон Геттлинги и фон Брюммеры будут счастливы, если их еще примут управляющими шведские арендаторы. Перемеривание, да оценка, да ваккенбухи — ни талера сверх податей вы не сможете наложить на этого господина-мужика, даже если и самим придется хлебать похлебку с салом и пить прокисшее пиво!
Он вскочил, его лицо пылало гневом, обидой и жаждой борьбы. Даже Курт не мог противостоять этой юношеской пылкости.
— Наши действия были опрометчивы, мы не сумели превратить латышских мужиков в своих друзей и союзников, поэтому-то мы ныне столь немощны. Даже старый барон Геттлинг видит и понимает эту ошибку. Но, осознавая ошибки свои, мы учимся, школа истории сурова, но справедлива. Отныне начнем действовать в ином направлении — и я в своем Танненгофе буду первым. С послезавтрашнего дня начну. Но завтра, еще до этого, нам надо скинуть шведское иго, надо сорвать путы с рук лифляндского дворянства, дабы начать новый акт в нашей жизни. Мы все поднимемся, и Рига нам поможет.
Теперь улыбнулся Шрадер.
— Вы так хорошо знаете Ригу?
— Я ее совсем не знаю — сколько я здесь пробыл?! Но это само собой понятно. Что ныне осталось от богатого и гордого ганзейского города? Разве спесивые рижские купцы не стали ныне такими же плательщиками налогов и пошлин шведам, как наши крепостные? Разве они не захотят вместе с нами вернуть прежние времена самостоятельности, богатства и славы?
На некоторое время Шрадер посерьезнел, оперся головой о ладонь и угрюмо посмотрел на заплесневевшую стену.
— Два раза я был в Риге — раз вместе с Иоганном! Паткулем, другой раз один. Говорил с купцами, цеховыми мастерами, господами из ратуши и с разной знатью. С меня довольно, в третий раз туда не покажусь. Конечно, все они говорят: что это теперь за жизнь, в шутов и нищих нас превратили. Только мы, торговые люди, говорят они, мы вольны пустить корень и в Ревеле, и в Бранденбурге, и в Генте, и в другом месте. Мы не так связаны с этой страной, как помещики. Пусть первыми подымаются рыцари, а мы увидим, как быть.
Племянник барона Геттлинга залпом осушил стакан вина.
— И они увидят! Недалек день, когда мы подымемся как один человек.
Шрадер посмотрел на него как-то свысока.
— Мне все же сдается, что лифляндское дворянство вы знаете не больше, чем этих рижских торгашей. Большая часть помещиков — такие же, как и барон Геттлинг, только без книг да пергаментов. На них нечего надеяться. Те, кого выбили из имений, усердствуют, дабы заделаться чиновными, служивыми либо прихвостнями у властей. Они счастливы, если им оставят хоть корку вместо древнего величия. Те, кому не грозит редукция, говорят: «А нам что? В нынешние времена разумнее быть тихим и уступчивым, — пусть кричат те, кого допекают». Остаются лишь такие, как я и вы. А кто мы? Горстка. И вот из этой самой горстки иные еще занимаются совсем не подобающими рыцарю поисками ошибок и поношением старины.
Курт сделал вид, что не заметил ни этой шпильки, ни презрительного взгляда кузины: не стоило с ними ссориться из-за тех великих замыслов, которые он лелеял в себе.