— Горстка всегда была началом всему, рать многая за нею следует. Надеюсь и даже уверен, что она последует и на сей раз.
— И наш великий предводитель тоже надеется, только он не полагается на одни надежды.
Шрадер вскочил, уперся кулаками и перегнулся через стол.
— Иоганн Паткуль знает, чего стоят «надежды» и сколь надежен договор. Он подымает лифляндское дворянство, но надежную опору ищет там, где власть, сила и исконная ненависть к шведам.
— Я знаю: у польского короля Августа Второго.
Шрадер посмотрел на него так, словно он-то и был старшим, а тот только неразумным мальчишкой.
— Ничего вы не знаете или, вернее сказать, знаете только крохи. Паткуль умеет хранить свои тайны до нужной поры. Нашим союзником в борьбе он сделал датского короля Христиана.
— Слыхать слыхал, да только верно ли это? Дания так далеко, чем нам может помочь Христиан?
Шрадер даже не счел нужным пожать плечами в ответ на такое вопиющее непонимание политики.
— В условленное время датчане нападут на Голштинию, и этот мальчишка, коего зовут Карлом Двенадцатым, непременно поспешит туда и попадется в сети. Тем временем мы со славными саксонскими войсками займем Ригу и сбросим этот шведский сброд в море.
— Говорят, что ваши хваленые саксонские войска сейчас далеко не похвально орудуют в Курляндии. Крестьяне бегут в леса и за Дюну, даже помещикам нет больше спасу — поборы за поборами, и зерном и серебром. А у короля в герцогском дворце пир за пиром, амурные утехи да легкомысленные затеи. Варшавский сейм ждет успехов и побед, а сам тянет и никакой помощи не оказывает.
— Не забывайтесь, фон Брюммер! Вы поносите могущественнейшего короля северного полумира!
— А вы не горячитесь и не перехватывайте через край! Мне и в голову не приходило поносить его. Вполне уверен, что король Август сдержит данное Паткулю слово и не лишит нас своей помощи. Он у нас единственный надежный союзник.
— Иоганн Паткуль сумеет отыскать и других. Вы знаете, что он был в Москве?
— Наслышан, но мне это дело кажется сомнительным.
— Таких сомневающихся у нас нынче полным-полно. Я вас заверяю, что Паткуль и с царем Петром заключил договор. Московиты вторгнутся в Карелию и Ингерманландию, что им принадлежали еще издавна. Если понадобится, и под Ригу придут нам на помощь. Шведский львенок окажется меж четырех огней, да что там меж огней!.. В клетке он окажется, Лифляндия наконец снова станет вольной. Вон там в рыцарском зале рядом с Готардом Кеттлером и Вальтером Плеттенбергом, придется повесить и портрет Иоганна Паткуля.
Курт не смог усидеть на месте. Заложив руки за спину, он принялся расхаживать вдоль стола от одного края до другого.
— Паткуль умен и смел, он муж государственного ума и выдающийся патриот… Но вам все же следовало бы побеседовать с бароном Геттлингом: у него свой взгляд на этих соратников по освободительной борьбе.
— Я знаю взгляды барона Геттлинга и плюю на них! Барон стар, ему пора к праотцам, здесь он не нужен, он лишний. Пусть лучше не путается под ногами! Я слышал Паткуля, а иных слушать не желаю.
Шрадер не говорил, а орал, словно ему возражала дюжина противников и он должен был всех их перекричать и разбить. Кричал так, что слюна брызгала через стол.
— Вы видели Паткуля? Это не лицо — это сталь! Это не глаза, а лед! Это не речь — каждое слово ударом меча рассекает и валит с ног. «Этот альковный герой, говорит он, этот Август Второй надобен нам только до поры, пока мы не избавимся от шведов. А того московского дикаря с маленькой головой и грязными ногтями, как ребенка, легко провести надеждами на легкую победу и обещаниями великой славы. Все эти азиаты жаждут тамерлановой добычи и власти. Ничего они от нас не получат. Одного за другим или всех вместе мы их используем для своих целей, а когда они будут нам не нужны или станут опасны, натравим друг на друга. Политические традиции ливонского рыцарства вечно будут для нас святы! Объединяться с поляками, с литовцами, с варварами, хоть с самим дьяволом, если он может нам пригодиться, обещать все, чего они желают, но не уступать ни пяди из того, что наше. Прогнать к чертям назад, когда они нам больше не нужны…» Это говорит великий Паткуль! И кто посмеет утверждать, что он не прав?
Шрадер поднялся на цыпочки, выпятил грудь, поднял вверх кулаки, откинул голову. Лицо его пылало, глаза выкатились. Захмелевшая и вконец влюбленная Шарлотта-Амалия смотрела на него, как на пророка.