Покрякивая, из лозняка выплыла утка с пятью птенцами. Сама впереди, выводок рядком позади — плывут, видно, к узкому заливу озера. Мать, наверно, обучала детей необходимому для них искусству: кидалась головой в воду и выныривала поодаль, малыши пытались точь-в-точь повторить это. Временами только шесть расширяющихся кругов рябят на освещенной солнцем зеркальной воде, затем легкий всплеск, и все семейство вновь на поверхности. Да, им это искусство дается легко, ими руководит тысячелетний навык и непреодолимый инстинкт жизни. Никаких сомнений, разногласий и ссор, ни малейших раздумий: а нельзя ли поступить еще и этак, может, лучше, может, хуже…
Вдруг они взмыли в воздух и в мгновение ока, словно шесть черных камней, упали в тростник. Что-то с той стороны приближалось к воде. Хлюпал ил, Трещали ветки, — сначала из кустов высунулась точеная морда, затем вся голова с ветвистыми рогами и большими ушами. Трепетно вздрагивающие ноздри понюхали воздух, и вперед выступил большой голубовато-серебристый олень с белым подбрюшьем. Он напился у самого берега, подумал, потом забрел поглубже, верно, чтобы освежиться. Стройные ноги его провалились сначала по суставы, затем в воду погрузился весь живот по бока. Стараясь держать ноздри на поверхности, олень вскинул голову так, что рога легли на спину. Движения быстрые и ловкие, верно, еще предки его здесь бывали, так же освежались и вымеряли глубину озера. Внезапно он насторожился, застыл и повернул голову в сторону пригорка. Вздрагивающие ноздри почуяли вблизи человека, самого страшного из всех хищников. Высоко взметнулись вода и грязь, одним прыжком животное очутилось на берегу и исчезло в лесу, лишь с минуту забрызганные ветки качались в том месте.
Курт вновь остался один со своими невеселыми мыслями. Его как-то подавляла негостеприимная величавая отчужденность лесов его родины с их столь многозвучным говором. «Пришелец, пришелец», — шелестел лес. Да и сам он это твердил, и те, ради кого он оказался здесь. Как потонувшее чудовище, виднелась погрузившаяся в воду лодка. Где же те времена, когда она, выкрашенная в нежный цвет, с гербом рода Геттлингов на носу, скользила по глади озера, неся на себе какую-нибудь высокородную пару влюбленных, исполненных гордых надежд?.. На берегу пылал костер, отбрасывая трепетное отражение на гладкую поверхность, поблескивая на зелени листвы и кидая на воду черную тень от стволов деревьев. С легко подымаемых весел скатывались сверкающие капли, отражаясь в мечтательных глазах молодой пары. А на берегу, на этой самой каменной скамье, сидели седовласые отцы с кубками в руках и пели… Может, песню, сочиненную каким-нибудь древним трубадурам о рыцарях Круглого Стола, может, одну из песен гейдельбергских студентов или тирольский любовный романс. Да мало ля он их сам слышал здесь в детстве!.. Разве Лифляндские леса отвечали эхом этим песням с юга Прованса, из долины Неккара или Альп? Чужие звуки и чужие певцы… «Чужеземцы в своей стране…» Как эта самая полузатонувшая лодка, вместе с которой гниет имя какой-нибудь Брунгильды или герб рода Геттлингов…
Что за трагическая судьба! Сколько чужой и своей крови целые поколения прославленных рыцарей пролили за эту землю! И что они ей в конце концов даровали? Христианскую веру — да. Католическую церковь, а затем протестантство, священников, которые сами понимают лишь половину того, о чем проповедуют в церкви, и никак не могут проникнуть в душу мужиков е ее старыми верованиями и ересями. Каток, чтобы землю утрамбовать, туески с творогом и конопляным семенем, остистый хлеб, который застревает в горле. А сами что обрели? Польских и шведских владык, затаенную злобу в народе, недоверие, может быть, даже предательство. Разве у лифляндских дворян есть хоть одна песня, которая родилась бы именно здесь, которая передавала бы шум этого леса и красоту этой озерной глади? Разве им что-нибудь говорит болтливый лепет этой осины или же пятнистая белизна берез?.. Пришельцы, перекати-поле со своим Тиролем и Гейдельбергом, ветром судьбы занесенное сюда чужое семя, которое так и не смогло пустить корни на этой земле…
Курт оперся подбородком на ладонь, уставясь поверх водяной глади. Неясные воспоминания далекого детства поднимались, точно пар от этого заросшего озера. Как этот люд умеет воспевать свои дубы и липы или даже этот самый жидкий лозняк! Что-то накрепко связанное с землей вечно слышится в их песнях — сросшиеся с нею воедино, они умеют каждому растению, каждому валуну на поле придать такой глубокий смысл в своих простых, однообразных напевах. А эти песни о господах, немцах, приказчиках и обо всем, что связано с имением… Разве лифляндские помещики никогда их не слышали и не задумывались над ними? Значит, так туги они были в своей глухоте, так чужды в своей обособленности. Барон Геттлинг единственный почуял эту роковую отчужденность и трагическое одиночество и тем не менее совершенно превратно понял подлинные причины. И вот он сам лежит теперь, укрытый тремя шубами, и смотрит неживыми глазами с застывшим в них нерешенным вопросом на затканный паутиной потолок.