— А вы хорошо знаете латышских крестьян?
— Я же тридцать лет прожил среди них.
— Мне тоже двадцать девять лет. Значит, разница не так велика.
— Разница не в летах, а в том, что знаю я и чего не знаете вы. А шведы — они-то знают, что делать.
— Разве Дзервенгофу не грозит редукция?
— Вы не знаете?
— Не имею понятия. Я же с вами разговорился впервые. И мало слышал о вас.
— Совершенно верно: что вы могли обо мне слышать? Меня уже почти нет… Но это долгая и малоинтересная история — что вам за дело до нее?
— Очень хотелось бы услышать. Я здесь почти чужак и охотно слушаю обо всем, что может пригодиться для осуществления моих замыслов.
— Счастливый человек — у вас еще есть свои замыслы. У меня их давно нет. Шестой год, как в Дзервенгофе хозяйничает поставленный шведами арендатор.
— Проклятые! Значит, и у вас документы были не в порядке? Как же вы теперь живете? И разве вашим мужикам теперь живется лучше?
— Постойте, постойте, слишком много вопросов, чтобы можно было сразу на все ответить. Ясное дело, что мужикам теперь живется лучше, хотя мой отец был не из самых дурных помещиков, — возможно, потому, что в его жилах не текла кровь истинного рыцаря. Дед служил в свите Стефана Батория и после победы под Кирхгольмом был пожалован этим имением. Так что, видите, никаких документов на право владения с орденских времен у нас не оказалось, когда понадобилось их предъявить. Потому шведы по праву и забрали Дзервенгоф — одно из первых имений в самом начале редукции.
— И это вы называете «правом»!
— Права у тех, кто их устанавливает и способен отстаивать. Назовите мне хотя бы один пример из истории Лифляндии, да и Ливонии, где было иначе. Мать уехала к родным в Вильну, отец еще за четыре года до того отправился туда, где теперь барон Геттлинг. Я же никуда не мог уехать.
— Почему? Разве родственники матери не ваши родные?
— Нет. Я их не знаю, они не знают меня, в Вильне я никогда не бывал. Что я, кандидат в покойники, делал бы у чужих людей? Меня, верно, держали бы из жалости и считали бы те немногие куски, что я еще способен съесть. Может быть, со мной обращались бы хорошо и пытались лечить, в чем, правда, сомневаюсь: мать, как я слышал, вторично вышла замуж, а больной пасынок — ведь это не то что красивая падчерица, которую можно, отдать в благородное и богатое семейство. Поэтому во всех отношениях умно, что я остался здесь, то есть в мужицком доме, у своего бывшего слуги.
Курт даже всплеснул руками от изумления.
— Не может быть, чтобы вы так поступили! Это же выходит, что вы стали слугою своего бывшего слуги!
— Так могло бы получиться, но не получилось. Во-первых, у крестьян слуг нет, есть только батраки, но я для этого не гожусь. Во-вторых, мой бывший слуга без меня не получил бы этот двор, и поэтому он в какой-то мере мне обязан. И, в-третьих, я для своего слуги, очевидно, был неплохим господином, поэтому и он ко мне относился хорошо. Но главное то, что название двора сходно с названием имения: и там и там — Дзерве (Журавлиное). Только двор Малое Журавлиное, потому что находится в самом верховье речушки Журавлиная, тогда как имение — при впадении ее в Дюну. Так я и остался тем самым журавлевским поляком или Яном-поляком, как меня кличут.
Курта покоробил подобный юмор, он не мог усидеть.
— Бросьте вы свои шутки! Это позор для всего лифляндского дворянства. Как они могли это допустить?
— Верно, потому, что я не принадлежал к немецкому дворянству. Ведь я поляк.
— Жалость родственников вы отвергли, а мужицкой воспользовались.
— Не совсем так. Прежде всего здесь у меня свои люди, так что по правде-то они мои настоящие родственники. Отец моего хозяина в свое время был кучером при имении. Он рассказывал, что, когда я был маленьким, он возил меня на спине. И потом, ту каплю парного молока, которую я еще могу выпить, я сам честно зарабатываю. Ведь в мужицком хозяйстве много разной мелкой работы, где большой силы не требуется. Особенно когда надо ехать на барщину, а дома остается одна старая мать с малыми детьми. И за детьми надо присмотреть, чтобы в речку не упали. И зимой лучину щепать, и огонь в печке поддерживать — для самого же в овине найдется теплый уголок.