— Но вы же дрожите от холода, пойдемте в замок.
Действительно, Крашевский дрожал так, что его зубы даже лязгнули. Упершись расслабленными коленями в мраморную скамью, он протянул руку к Дюне.
— Посмотрите-ка!
Месяц, висящий между горизонтом и зенитом, отбрасывал свой сверкающий меч прямо на середину реки, так что острый конец его упирался в кудрявые заросли Дубового острова. Сквозь мелкие просветы, щелки и полукружия в чуть зыблющейся листве рябин и осин проблескивала блеклая вода — все это напоминало сплетенные искуснейшими руками узоры фландрских кружев. Дальше изгибалась мрачно-зеленая кайма леса с редкими красноватыми выступами стволов, постепенно сливающаяся с низко нависшим, усеянным редкими звездами небом. Крашевский просипел, точно про себя:
— Жаль вот это оставлять… А больше — ничего!
Курту стало жаль его.
— Да, уж вы подлинно несчастный человек.
Казалось, Крашевский даже и не слышал. И все же через минуту ответил;
— Как сказать… Без сожаления никто не расстается с этим светом. Все дело в соотношении и мере. Моя мера полна. Больше страданий и унижений жизнь к ней не может добавить. Только жалко вот этой изумительной красоты лифляндских ночей, которую я, к несчастью, стал ощущать все острее и острее. Но у других остается непрожитый век, недостигнутые цели, девушка, на которой не успел жениться и которая не успела надоесть в роли жены, — все то сущее и в то же время мнимое, что относится к «полноте жизни». По сравнению с ними я не могу считать себя несчастным. И сознание этого немного успокаивает. Человек, даже умирающий человек, бесконечно самолюбивое и непокорное существо… Нуте-ка, послушайте песню!..
Под сенью деревьев острова послышались тихие всплески весел. Оттуда доносилась распеваемая в три голоса протяжная песня. Крашевский сказал:
— Лифляндские парни едут к курляндским девушкам.
— Откуда вы знаете?
— По песне. «Гони, ветерок, мою лодочку…» — разве вы не слыхали? Да что вы здесь вообще-то слыхали! Так послушайте же!
Видимо, лодка завернула за остров. Песня звучала приглушенно, берега и остров уже не разносила ее эхо в набухшей влажной ночи, слов уже нельзя было понять, только мелодия плавно неслась над водой.
Крашевский откашлялся и покрутил головой.
— Из всех нас, несчастных, они все же самые счастливые. Когда они сами уже будут там, где будем и я, и вы, их песня останется. Могу поклясться, через пять веков в одну из лунных ночей она будет звучать так же, как и сейчас. А что здесь останется от нас с вами?
Именно то же самое как раз подумал и Курт. Удивительно, как мысли людей могут совпадать! И все же, если двое подумали одно и то же, значит, это не случайная мысль, а величайшая истина, которая не зависит от их сознания и существует сама по себе: не исчезать, принадлежать своему племени, своему роду, разделять его судьбу…
Они молча направились к замку. Башня в свете месяца отливала серым глянцем, а пруд лежал, словно наполненный дегтем. Только в дальнем углу его сквозь ветви ясеня падали на черную поверхность редкие лучи — точно растопыренные пальцы белой руки. Галдеж поминальщиков за кустами акации стих — не то их староста разогнал, не то забота о завтрашней барщине спровадила по домам до полуночи. Но зато из раскрытых дверей замка сверху еще выплескивался гомон пирующих, даже смех там слышался — какой-то пьяный голос пытался выводить песню. Очевидно, старая баронесса с монахиней вновь убрались в свою нору.
Крашевский кивнул головой и подал руку.
— Эти раньше трех дней отсюда не уедут. Для мужицких похорон шведы установили два дня, к господам это пока еще не относится. Но придет и их черед.
— Может, и не придет…
— Верно! Может, и не придет. Для этого на свете еще есть Паткуль и вы. Удачи я вам все же не желаю. Ну, я пошел. Мой Бренцис, наверно, уже покормил лошаденку. Будьте здоровы и поскорее уезжайте. В Атрадзене не очень-то приятно.
Курт вздохнул.
— Да, очень даже неприятно, но что делать: долг. Раньше следующего воскресенья не думаю я выбраться.
Он вытер ладонь об одежду — к ней прикоснулась влажная, холодная рука мертвеца. Тесный проход по лестнице казался затхлой норой. В коридорах пахло увядшими брусничными и цветочными гирляндами. А в комнате Паткуля еще слышался далекий гул собравшихся на тризну. Где-то поблизости простонала проклятая ночная птица… Похороны и запах тлена… Нет, как все же неприветлива и угрюма эта Лифляндия!