Кирпичный завод в Сосновом находился в северном краю волости, почти у самых рубежей Лиственного и Аулеи. Полторы мили езды от имения. Дорога по лугам, по песчаным мшарникам, затем по топкому сосняку Голого бора до лиственной молоди, за которой сразу начиналась заросшая кустарником глинистая равнина.
Крытая лубом печь курилась черным дымом. От большого аулейского леса тут вечно затишье, и поэтому дым стлался по земле и покрывал копотью все глинище. Кусты словно плавали в белых волнах дыма, который день-деньской выедал глаза копачам и возчикам. Рядышком два навеса на столбах — под одним сушился сырой кирпич, под другим был сложен обожженный, только что вынутый из печи. Припряженный к дышлу, приученный конь сам без погонщика крутил колоду с железными штырями, всаженную стояком в месильню. То была лошадь с барской конюшни, уже второе лето при этом деле и потому привыкшая к нему. Белая, костлявая, с изъеденной оводами спиной, проваливаясь почти до колен в глинистое месиво, она шагала по кругу, понурив голову, не сводя большого слезящегося глаза с устья печи. Оттуда время от времени выбегал закопченный обжигальщик и, яростно ругаясь и норовя угодить по израненным местам, хлестал лошадь березовым прутом. После этого глиномес немного ускорял шаг, но сразу же и замедлял его, видя, что мучитель накладывает охапку дров из поленницы и не подойдет, пока не подкинет их в печь. Шесть брусовалов-эстонцев без рубах удивительно ловко набивали глиной сколоченные из гладких дощечек формы и вытряхивали сырые кирпичи рядами на длинную доску. Работали они сдельно, поэтому не подымали глаз ни на печь, ни на возчиков.
Трое мужиков из лиственских толочан, первыми нагрузив телеги и отведя их на дорогу к просеке в ольшанике, сидели на груде свежих досок. Курили и временами перекидывались острым словцом, поглядывая на сосновских. Те у навеса по двое грузили. Когда одна подвода была нагружена, ее отводили в сторону и подгоняли другую. Наказано было на кирпичном заводе быть с солнышком. Скоро уж время полдничать, а Криш Лукст с сыном только еще заявляются. Двор у них на том краю волости, где живут так называемые «даугавцы», лошаденки у них самые ледащие, колеса скрипят, по целой неделе не мазаны. Э, да кто не знает старого Лукста с его Гачем!
И стоявшие у нагруженных телег, и те, кто еще только накладывали, встретили их хором:
— Дорогу! Даугавцы едут!
— Ух ты, вот так штука! И куда мы в такую рань? Даугавцы об эту пору только еще из логова вылезают.
— Ну, ведь пока мать сынку волосы расчешет…
— Ключник, иди-ка поздоровайся с почтенными господами.
«Луксты» были самым захудалым двором во всей волости. Земля ли хуже, сами ли такие — бог знает. Да только будь они самые богатые и приехали бы самыми первыми, все равно люди смеялись бы так же, потому что так же смеялись и над его отцом, и над дедом. С незапамятных времен так уж повелось, что над Лукстами все только потешались. Чем больше крестьянин замордован, тем он несправедливей и безжалостней к другим; не будучи в силах отомстить сильнейшему, он отыгрывается на самом слабом. Старый Лукст по привычке ничего не сказал, только, опустив глаза, возился возле своей телеги. Гач, покраснев, как свекла, по глупости и от растерянности засунул под шапку желтые льняные космы, дав этим новый повод для всеобщего смеха.
Ключник, который был здесь, чтобы приглядывать да приказывать, подошел, покачивая головой.
— Что это с вами? Никогда вы вовремя не можете приехать.
Лукст исподлобья взглянул на насмешников.
— Да видишь ты, отец ключник, такая незадача вышла…
— Знаю я твои незадачи, лучше помалкивай. Драть вас обоих надо. Заворачивай сюда, в тот конец, там для двоих еще есть место. Да смотрите мне — вас ведь одних нельзя оставлять, опять застрянете в дороге. Что это вы своих лошадей соломой, что ли, среди лета кормите? Вон бока-то как ввалились, словно у коров. Накладывайте на двадцать пять кирпичей меньше других, я уж сам буду в ответе.
Лукст попытался поддержать свое достоинство.
— Они только такие, ежели поглядеть, а тянут, что твои звери. Зимой, когда бревна возили…
— Не болтай, пошевеливайся! И что ты там околачиваешься, Эка! Помоги уложить!
Эка — настоящее его имя было Прицис — сын хозяина Преймана, дюжий мужик, зубоскал и хвастун, а прозвали его Экой потому, что после каждого слова вставлял это свое пустое «эк», — закрыл рот с вечно оскаленными белыми зубами и взъерошился.