— А чего это я должен помогать? Братья или свояки они мне? Эк, мой воз уж полный…
— Не болбочи, когда тебе приказывают, а то придется спину погладить. А ну берись, не топчись!
Злой и красный, Эка взбежал под навес, накидал на руку восемь кирпичей и прошипел сквозь зубы, проходя мимо Лукстов:
— Падаль этакая, вшивцы! Эк, дать бы вот этим кирпичом! Уж коли нет от вас толку, так нечего небо коптить.
Луксты ничего не ответили. Оба рысцой пустились к кирпичной клетке, столкнулись головами, накладывая кирпичи на руку, и неизвестно за что облаяли друг друга.
Еще оставалось три пустых телеги, когда Лукстам уже набросали полные подводы, — Эке хотелось показать, что получается там, где он берется за дело. Отходя, он сплюнул и выпятил грудь.
— Эк, грузчики! Полтора кирпича на двоих! Пусть вас старуха пеньку мыкать заставит!
Возы Лукстов поместили в середине, ключник всерьез боялся, как бы у них в дороге опять не стряслась какая-нибудь беда. Но когда лиственским велели ехать вслед за ними, началась перебранка.
— У меня лошадь все коленки обобьет об задок их телеги.
— Что нам, чернику собирать, пока они вперед уползут?
— Нам уж тогда лучше вздремнуть, пока они Голый бор минуют!
К этим толочанам даже ключник относился с известным уважением. Он только подшутил:
— Ну, где же сосновским котам против медведей из казенного имения!
Работников это умаслило, они тоже посмеялись и успокоились. И верно, у них были права на это «мы» и «они». Сами, по своему почину, наложили на пятьдесят кирпичей больше. Того небось не сказали, что Холодкевич просто ради похвальбы велел взять трех лучших лошадей, одну даже прямо с господской конюшни.
По глинищу сквозь кусты дорога такая узкая, что возчики могли идти только за подводами. Местами верхний слой глины уже задубел, но разъезженные колеи ухабистые и глубокие — по самую ступицу. Местами снизу сочилась вода, и там колеса увязали так, что даже людям из казенного имения приходилось налегать на задок телеги и помогать лошадям. Через Голый бор дорога, правда, шире, но там так топко, что весной пришлось настелить гать, да только отсыревшие и размочаленные бревенца крутились вместе с колесами. Луксты, хватаясь за грядки телеги, помогали тянуть ее, озабоченно поглядывая на колеса с обгрызанными спицами, на завертки из лыка, на хомуты с соломенными подхомутниками, которые только поматывались, когда телега цеплялась за какое-нибудь бревнышко. На лицах их была заметна величайшая тревога и беспокойство — как бы только вновь что-нибудь не порвалось либо не поломалось, опять на смех подымут. Но всем сейчас было не до шуток, каждый занят своей лошадью и возом. Тридцать одна телега тарахтела так, что приходилось кричать, чтобы ближайший сосед услыхал хоть слово.
Лошади поминутно останавливались потереться об оглоблю и согнать присосавшихся ко лбу или к морде слепней или хоть немного отогнать оводов, черной тучей носившихся вокруг и норовивших забраться под брюхо, где кожа потоньше и почувствительнее. Насевших на спину возчики убивали шапками, но ведь всех в лесу не перебьешь. Редкие чахлые сосенки не отбрасывали ни малейшей тени, от кочковатого болотняка поднимались душные испарения. Усеянный белыми клубочками цветов багульник одурял барщинников хмельным запахом. Низкие темно-зеленые кустики черники гнулись под тяжестью ягод, но у возчиков не было времени ухватить горсть и освежить пересохший рот. Баба с девчонкой, увидавшие возчиков, точно вспугнутые перепелки, припали за сухую кочку. Такой длинный обоз наверняка сопровождает кто-нибудь из имения, а ведь сегодня не воскресенье, чтобы ягоды собирать.
По сухому мшарнику дорога, правда, ровная, но тяжелая, песчаная. Ключник велел остановиться и дать лошадям передохнуть. У тех взмокший пах так и ходил, и под хомутом отсырело. Привлеченные запахом пота оводы накидывались еще яростнее. Возчики, усевшись в вереске, сняв шапки, утирали пот. Вся прогалина устлана покровом из полураспустившихся бледно-лиловых цветов. Прилетевшие из какого-то дупла в осине пчелы напрасно сновали здесь. Только одному Эке некогда было присесть и смахнуть пот с глаз: гужи распустились, подхомутник выбился, дуга свалилась лошади на холку. Он, чертыхаясь, перепряг чалого, пнув его ногой, словно тот был виноват. Сидевшие посмеивались над бедой, что стряслась с этим хвастуном. Усевшиеся поодаль Луксты удовлетворенно переглянулись.
Через луга шла дорога, исправленная местами нынешним летом, с заново настланными мостиками. Все тридцать хозяев, у которых покосы за господскими угодьями, съехались как-то в воскресенье на толоку и исправили, чтобы возы с сеном не застревали на топях и колеса не ломались. Поэтому теперь и даугавцам с кирпичом ехать легче. Покосники ужасно гордились и с полным основанием хвастали своей работой. Да и как же! Годами толковали о починке дороги к лугам — еще отцы спорили, кому это положено делать. У Грауда покос дальше всех, у самого леса, все и сходились на том, что ему первому ехать с топором и лопатой. А Грауд кивал на Лауков, у них-де покосы самые большие да к тому же и два сына в дому — что они, не могут малость поворочаться, чтобы самим же не пришлось лошадей губить? Тут, будто ласка, кидалась сама Лаукова. Разве у них покос не в самой середке? С чего это они должны чинить? Это чтобы разные с дальних покосов могли разъезжать? Два сына?! Один только! Разве же второго, убогонького, можно в счет брать?