Вот в этом-то дурном настроении его и застал гость, приехавший верхом из Лауберна арендатор Холодкевич. В то время как они пожимали друг другу руки, гладкое полное лицо гостя светилось обычным довольством, тогда как танненгофский управляющий стоял мрачный, точно туча. Даже не слышал, что у него спросили насчет здоровья, сенокоса и дождя. Холгрен указал рукой на трясину.
— Сам видишь, в какой беде я здесь погряз.
Холодкевич взглянул опытным глазом.
— С ума ты спятил — или же твой барич сумасшедший! Какой нечистый гонит тебя через это болото, когда в двух шагах совсем сухой пригорок.
— Баричу об этом неведомо. Понимаешь, я хотел, чтобы он по прямой и гладкой дороге вкатил в имение.
— Чтобы у тебя самого все сошло прямо и гладко, а?
Холодкевич, смеясь, показал зубы, которые были куда белее, чем у Холгрена. Но тому было не до смеха.
— Дрянь дело, ох и дрянь дело… Ты сам погляди, как эти стервецы ковыряются. Ведь если им староста вечером не всыплет в каретнике, они на другой день еле ворочаются от лени. Проклятый народец!
— С палками теперь будь осторожнее, не те времена. О молодом Брюммере ты ничего не знаешь, да и эти, того и гляди, могут пожаловаться властям. Теперь надо уметь обходиться иначе. Я тебя уверяю, что у меня и без порки ворочаются не хуже.
Холгрен сморщился в презрительной усмешке.
— У тебя — это совсем другое дело. Для парней у тебя пиво, для девок мед…
Холодкевич тоже усмехнулся, но, ничего на это не ответив, заговорил о другом.
— А ты точно знаешь, что на этот раз твой Брюммер приедет? Вроде ты его уже два или три года ждешь?
— На этот раз наверняка. Он уже в Атрадзене, остался на похороны барона Геттлинга. В воскресенье здесь будет.
Холодкевич подумал, улыбнулся и хлопнул приятеля по плечу.
— Не горюй зря, старина, не так страшен черт, как его малюют. Я этих немецких баронят знаю — тупые, как те бараны, которых они из Германии привезли. Видать, то же племя. Мой старый Шульц был не самый глупый из них, а что он мне сделал? Ты думаешь, я был безгрешен? П-фа! Да где ты таких дураков сыщешь — упускать то, что само в руки дается. У каждого управляющего к рукам что-нибудь да прилипает. А где теперь старый Шульц и где теперь я?
— Да у тебя там другое дело. Ты сумел переметнуться к шведам.
— А почему ты не можешь? Ты же ведь одним боком из их породы. Я поляк, мне это куда труднее было.
Нахмурившись, Холгрен погрузился в тяжелые размышления. Холодкевич потревожил его.
— Знаешь, зачем я приехал? Только из-за тебя. Жаль мне, что человек хандрит и чуть ли не помирать собирается, а у него даже и зуб не заболел. Хочу тебя встряхнуть. Видишь ли, какое дело, у нас сегодня вечером что-то вроде маленького гулянья. Сено с больших лугов мы в Ригу возим. И когда уборка удается, как в этом году, я своим людям обещаю хорошее угощение. Потому-то они у меня так хорошо и работают даже без порки. Вели седлать и едем со мной…
Холгрен с минуту помедлил, переводя глаза с одной кучки работающих на другую. Правда, особой охоты ехать на это гулянье у него не было, но верно и то, что здесь он все время мучился, словно от невыносимой зубной боли. Рассеяться не мешает, хуже от этого не будет, а кто знает, может быть, станет лучше. Ведь Холодкевич удивительно умел убеждать и успокаивать.
Плетюган сам привел коня. Взбираясь в седло, Холгрен, что-то решив, поманил старосту.
— Ты за этим кузнецом приглядывай, чтобы он чего-нибудь не напакостил. Глядит, как собака, у которой кость из зубов вырвали.
Плетюган, держа, в руке шапку, то и дело кланялся.
— Я уж и то за ним присматриваю. Господин управляющий может не беспокоиться, он у меня здесь — ни-ни! У меня он здесь никаких пакостей не выкинет, я и не таких урезонивал.
Двухмильная дорога до Лауберна в двух местах проходила через ельнички, а потом пошла вдоль старой березовой рощи. Местность здесь более возвышенная, холмистая, дорога хорошая, потому что по ней весь приход ездил в церковь и в Лауберн, на пивоварню, к большой мельнице и к обжигательным печам. Потом открылись поля с лужками в низинах и крестьянские дворы на пригорках, возле ручейков и прудов.
Вначале еще идут танненгофские угодья. Небольшие, уже пожелтевшие нивы; тощие коровенки, отгоняя хвостом оводов, бродят по заросшим выгонам и вытоптанным опушкам. Постройки маленькие и ветхие, с низкими соломенными и камышовыми крышами, колодезные журавли всего в человеческий рост. И сразу же за границами Лауберна совсем иная картина. Кое-где у овинов прилепились домики с застекленным оконцем, в двух домах даже деревянные дымоходы выведены сквозь крышу. Поля куда гуще. Даже редко встречающиеся люди выглядят более рослыми и опрятными. Как бы в насмешку, а на самом деле с плохо скрытой завистью обычно называли их сосновцы «казенными барами», несмотря на то что у самих земли было не меньше и была она не намного хуже.