Холодкевич с довольным видом поглядывал на ободранных танненгофских крестьян, а потом на своих. Сразу видно, что ему не терпится похвастать, но, глянув на кислое лицо приятеля, он не сказал ничего. Ведь он же взял его с собой не для того, чтобы еще больше огорчить и расстроить. И отношения мужиков с господами здесь выглядели иными. Навстречу в телеге ехал какой-то крестьянин с женой. Свернули коня к обочине ровно настолько, чтобы пропустить всадников, но остановиться так и не остановились. Кнута они нисколько не страшились; муж чинно снял шапку, жена, кивнув головой, даже улыбнулась. Арендатор, отвечая на приветствие, по-военному вскинул два пальца к уху, улыбнулся хозяйке и даже повернул голову им вслед. Женщина действительно была еще молода и впрямь недурна собой. Холгрен еще и раньше заметил, что они здесь по большей части все такие, но сегодня это ему, неизвестно отчего, особенно не понравилось, и он еще больше насупился. Холодкевич пытался завязать разговор, чтобы как-нибудь рассеять дурное настроение спутника. Но разговор все же получился какой-то странный.
— Твой барчонок в Германии, надо думать, жил весело. Женщинам, конечно, прохода не давал?
— Надо думать, так — если судить по той уйме денег, что он там проживал.
Холодкевич засмеялся.
— Ну, что это за деньги, да еще для лифляндского помещика. Но молодому студенту все достается дешевле. Не то что нам, старым одрам. Или устраивай пирушки для всей волости, или целый год держи одну экономку. Так на так и выходит.
— Ну, если хорошенько припомнить… как-то раз писал в игривом духе… Судя по тому письму, жил он там не в монастыре.
— Не-ет, это уж никак… У моего Шульца тоже был такой мальчишка, вроде студент — о! как ворон до падали! Вот и потому еще шведы им свернули шею. В таких делах даже помещик неволен зверствовать. Добром да по-хорошему — так только друзей наживешь. Лучше сто хозяев… или хозяек в друзьях, чем один недруг. Я это тебе прямо говорю.
— Черт побери всех хозяев и хозяек. Лишь бы у меня с моим барчонком все добром обошлось.
— Не горюй. Кто с женщин глаз не сводит, на другое сквозь пальцы смотрит.
Холгрен вздохнул.
— Дай бог. Это моя единственная надежда…
Почти у самого края большака стоит Лаубернский замок с разрушенными еще во время нашествия Ивана Грозного стенами. Из тех самых камней поодаль на пригорке поставлен новый, с большими окнами, с башенками по всем четырем углам. Огромный парк — в двести пурвиет, огороженный участок прекрасного лиственного леса, от него имение и получило свое название. Много больших каменных служб, все с черепичными крышами, одна из танненгофского кирпича — еще не законченная. Овин с амбарами для немолоченого хлеба выпирает огромным углом на другом пригорке. Туда по осени свозят весь господский хлеб.
Ехали медленно, за это время уже спустились сумерки. Площадь перед замком и поляна в парке полны народа. Столы уставлены мисками с едой, на козлах бочки с пивом, кое-где ведра с водкой. У самого входа горит высоко вознесенная бочка с дегтем. Янов день отпраздновали две недели назад, но ведь теперь можно устроить его проводы. Где-то в темноте женщины поют «Лиго». На другом конце площадки пиликает на рижских инструментах оркестр, вышколенный рижским музыкантом, — там, верно, танцуют. Люди постарше еще угощаются за столами, повсюду толчея и галдеж. Празднуют конец косовицы так пышно, как никогда еще. Для Холгрена не были чем-то необычным пирушки, которые Холодкевич порою устраивал для своих людей, но такую расточительную щедрость он уже не мог понять. Слезши с коня, пораженный и недовольный, он посмотрел на толчею, которая нимало не прекратилась, хотя люди и видели приближавшихся в сумерках господ,
— Ну, это уж ничуть не похоже на конец косовицы или на гулянье. Сдается, что так примерно бывало у старика Валтасара или в Содоме перед тем, как его спалило.
Холодкевич довольно засмеялся. Холгрен еще раньше заметил, что он часто смеется, и притом от всей души.
— Хорошие сравнения. Только с той разницей, что у нас здесь обходится без пожаров и других несчастий — разве что парни передерутся из-за какой-нибудь девки.
— Но как же это вам удается? Ведь шведские власти строго запретили устраивать расточительные празднества.