— Крестьянам, а не помещикам. Я свои празднества не скрываю, но за них никто меня и не упрекает. Кажется, не то что сквозь пальцы смотрят, а даже улыбаются. Свой резон тут тоже есть. Пусть крепостные немецких баронов видят, как живут в казенных имениях.
— Но это же чистая хитрость.
— Хитрость — это основа любой политики, милейший. Лучше всего это знают ваши помещики.
Они направились к пирующим — Холодкевич впереди, Холгрен неохотно сзади. Старики, сидевшие за кружками с пивом, приветствовали их, но без особого страха и беспокойства. Да и пугаться было нечего. Холодкевич, улыбаясь, присел рядом и сразу же взял протянутую кружку с пивом. Холгрен потоптался, помедлил, угрюмо поводя глазами, и тоже примостился на край скамьи спиной к столу.
— Если только из-за этого ты меня привез, то лучше и не стоило бы. На лапотников я в своем Танненгофе вдоволь нагляделся. Эта погань меня нисколько не веселит.
— Потерпи, это только так, для начала. Попозже пойдем в замок — видишь, там уже огни зажигают. Возьми кружку, выпей, мои мужики не привыкли к заносчивости.
Хотя крестьяне и не понимали, о чем господа рассуждают, но горящая бочка с дегтем хорошо освещала лицо гостя, и по нему видно, о чем он думает. Сидевшие поодаль крестьяне насмешливо наблюдали за ним.
— Не по вкусу наше пиво барину.
— Не привык. Дома только сыворотку хлебает.
— Сыворотку пьют его люди. Сам-то он пьет пахту.
— Со сметаной, а то разнесло бы разве так, — вон, что твой мешок с мякиной.
Холгрен слышал только отдельные слова, весь разговор разобрать не мог. Но даже взгляд этих лапотников показывал, что ничего хорошего они не говорят. Он уставился было в ту сторону, но сдержался: ведь здесь у него нет никакой власти. Холодкевич завел разговор с соседями, Холгрен стал прислушиваться.
В уголке парка на траве под вязом расположился Крашевский с тремя местными крестьянами. В действительности только двое были лиственскими — ездившие на толоку в Сосновое Кукуров Ян и Сталлажев Симанис. Третий — убежавший в лиственские леса сосновец Друст. Настоящим лесовиком он и выглядел: одежда в сплошных заплатах, волосы всклокочены, лицо обросло серой бородой так, что виден лишь нос да почерневшие скулы. Прикатив бочонок только для себя, они громко разговаривали, размахивая руками, и вообще держались как люди, над которыми сегодня никто на свете не властен. Больше всех говорил Ян-поляк, то приподнимаясь, то вновь ложась на бок, хватая собеседника за полу, грозя пальцем кому-то отсутствующему. Сегодня руки у него были сильные и гибкие, на серых скулах расцвели темно-красные пятна, глаза пылали в темных глазницах. Ян с Симанисом — его старые друзья, так что он и с их приятелем сейчас старался сойтись поближе: он ведь ему самому вроде бы сродни, поэтому ближе остальных.
— Коли ты беглый и живешь в лесу, зачем так часто выходить на люди и путаться в толпе! А если поймают?
У Друста голос как из бочки, каждое слово отдельно, точно отрубленное. От трезвого по целым дням слова не услышишь, а тут язык развязался, как у остальных.
— Меня ловить не станут. У меня здесь одни дружки.
Симанис пришел на помощь:
— Свою кружку он тоже заслужил: всю неделю проработал на покосе. Наш-то хорошо знает, что он живет за болотом в липовом логу, но не тревожит. Зачем ему трогать человека, который в его лесу ничего не крадет да еще приходит поработать, когда косари нужны позарез?
— Что же он в лесу ест?
Ян рассмеялся и хлопнул Друста по животу.
— Да что такой скотинке надобно? Разве в лесу ягод да грибов мало? За лето насолит на целую зиму. Разве в сосновских лесах нельзя ставить силки на зайцев да на лис? На добрую лисью шкуру покупатели всегда найдутся. В сосновских лесах и куница попадается. Сколько платят за кунью шкурку?
Друст довольно рыкнул — это, видимо, должно было понимать как смех.
— У него есть самодельная пистоль с собачкой и кремнем, все как положено.
Ян-поляк покрутил головой.
— Так близко от сосновской межи да еще в сосновских лесах. Эстонец тебя все равно когда-нибудь схватит.
Друст ударил кулаком о кулак.
— Живьем никогда! Пусть поймает сокола в небе, пусть поймает волка в болоте.
— Поймать не поймает, а подстрелить сможет. И тебя тоже, ты ведь тот же волк и есть. Холодкевич здесь ничем не поможет. Шведские власти тоже издали строгие законы о беглых. Ведь для их собственных имений тоже нужны крепостные — кто же землю пахать станет?
— Для эстонца я ее больше пахать не стану! Пусть сам пашет или катится ко всем чертям!