И верно, те, что у дверей, поглядывая сюда, подталкивали друг дружку, слышался оттуда еле сдерживаемый смех. Мария набралась духу, высвободила подбородок из руки барина и убежала в девичий кружок. Холодкевич, да и мать тоже довольно посмотрели ей вслед.
— Она у меня, барин, шустрая девка, только с детства такая робкая. Ежели оставите у себя, то пусть уж экономка даст ей работу попроще. Потом попривыкнет, это уж я ручаюсь.
— Чего же не привыкнуть. Я вижу, она совсем не такая глупая, как вы расписывали.
Холодкевич потер руки. Мать снова припала к его рукаву.
— Да, мой старик еще велел просить барина милостивого, чтобы он не забыл о том лесном лужке. От именья он далеко, именью все равно от него никакого проку. А мы бы уж этим летом туда скотину гоняли.
— Ты, видно, своих коров кормишь, как свиней на убой. Прошлой осенью дай тебе лесу для выгона, теперь лужок… Ну, увидим, увидим.
Он так быстро повернулся к дверям, что хозяйка не успела припасть к рукаву и только чмокнула губами воздух. Это вышло до того забавно, что Холгрен даже заржал. Хозяйка, кланяясь, засеменила следом.
— Уж такое вам спасибо, барин! Уж такое спасибо!
Холодкевич обернулся.
— Послушай-ка, матушка Грива! Обеги кругом да погляди, где тут Ян-поляк пристроился. Пусть не мешкая идет наверх.
Затем растопырил руки, направляясь к девичьему кружку, точно играя в жмурки на святках.
— Киш наверх, куропатки! Киш! Киш, ноги застудите!
Те взвизгнули, отпрянули, сбились в кучу и, толкаясь, вбежали в двери, рассеялись в большой передней с высокими сводами, резвой стайкой исчезли за средней опорой, и только слышно было, как они, взвизгивая и хохоча, бежали наверх по ступеням. Очевидно, были здесь не впервые.
Холгрен пожал плечами,
— И часто ты так гоняешь этих куропаток?
— О! Куда там, в году раза три-четыре, только по большим праздникам.
— И они идут охотно?
— Не только идут, прямо рвутся. Дома старикам покоя не дают, те меня слезно упрашивают. Добрую треть из тех, что хотят идти, я не могу впустить.
— Так у тебя есть выбор?
— Да, выбор у меня есть. Поначалу смотрю, чтобы приходили только те, у кого есть во что принарядиться, — постолы да навозный дух терпеть не могу. И потом я без жалости гоню тех, кого уже сговорили с их парнями и у кого скоро свадьба.
— Ты с такой ерундой тоже считаешься?
— При Шульце не приходилось считаться, тот молодой кобель только этаких и искал. Я же берегусь всякой ерунды, которая мне повредить может. Здесь ведь не так, как у вас, в Танненгофе, где никто не сует носа в дела имения.
— Ну, в мои дела тоже есть кому совать нос…
У Холгрена явилась какая-то мысль. Он медленно поднялся по широким пологим ступеням следом хозяином.
В большом зале было совсем не так светло, как казалось снаружи. Все убранство по новой моде. На стенах много светлых пятен, там, верно, висели портреты рыцарей Ордена и бывших владельцев замка. Теперь на почетных местах только портреты Карла Одиннадцатого, Густава Адольфа и Карла Двенадцатого в огромных золоченых рамах. Зал так велик, что кучка в двенадцать девушек совсем пропадала в углу. Они стояли там, плотно сбившись, потихоньку перешептывались и фыркали, прикрывая рот рукавом.
На длинном столе для господ расставлены яства и бутылки с вином. Так же накрыт и второй стол. С удивлением Холгрен увидел на нем масло, ситные лепешкой и вино. Н-да, не удивительно, что эти девки-скотницы так сюда рвутся. Экономка с двумя служанками ожидала господ. Поджав губы, она высокомерно и презрительно поглядывала в тот угол, где эти лесные белки даже при появлении господ не перестали стрекотать. Кроме вошедших, никого из мужчин не видать. Похоже, здесь настоящее бабье царство.
После нескольких кружек пива Холгрен почувствовал голод, он даже не заметил, как Холодкевич отпустил своих служанок и вмешался в девичью стайку; там от обычного страха перед господами почти ничего не осталось. Но вот поднялись музыканты и заиграли старые простонародные танцы, и стайка разлетелась, словно ветром подхваченная, и закружилась вихрем. Холодкевич присел рядом и ткнул гостя в бок.
— Погляди-ка на этих трясогузочек — как они сами себя называют. Я бы лучше сказал, что это танцующий цветник.
Его лицо сияло благодушием и довольством. Холгрен подпер бородатую челюсть ладонью и повел белками в сторону танцующих. Никакого цветника он там не видел, но посмотреть было на что. Фигуры у девок сильные и гибкие — да, впрямь у Холодкевича губа не дура. Зеленые, красные, синие и желтые полосатые юбки развевались широкими кругами; мелькали черные, коричневые и фиолетовые бархатные лифы, обтягивающие упругие груди, сверкали четыре унизанных бусами венца, каждый на свой лад и с особенными узорами. Желто-льняные, пепельно-серые и светло-каштановые косы взлетали, падая на чуть изогнутый или откинутый стан, цветные ленты реяли извиваясь, — нет, не цветник, скорее уж пляшущая радуга! Постолы здесь не шаркали — у всех поверх белых нитяных чулок башмачки. Вот сильные ноги притопнули в лад на паркете, плясуньи лихо взвизгнули, круто повернули в другую сторону; описывая круги все ближе и ближе к барину, обогнув, наконец, весь край стола. Сияющие глаза, обращенные к нему, искрились, сверкали белые зубы, по всему залу веяло запахом здорового юного тела, сена и влажной, росистой земли.