Сюда выходил угол полуподвала с обвалившимся сводом. Если подойти и влезть на край фундамента, можно заглянуть вовнутрь. Подвал вычищен еще позавчера, совсем пустой, любой звук отдается гулким эхом, слышно даже и тихо произнесенное слово. Эстонец убрал ногу с выступа фундамента и отнял руку от края стены. Вслушался. Внутри разговаривали двое. Один наверняка его кузнец Мартынь Атауга, в другом Холгрен узнал подростка Падегова Криша, полгода назад приставленного к кузнецу для выучки. Он-то как раз и спрашивал:
— Чисто сорочий у тебя глаз. Как это ты ее углядел?
— Как углядел? Господа умные, а я еще умнее. Посмотри, как я ее углядел. На всех четырех опорах, где начинается свод, выбит крест. Черт знает, и с чего бы это крест — с тем, кто дал этот знак, господа никогда в дружбе не были. Все эти кресты одинаковые, только у того, у последнего, маленькая закорючка внизу. Я еще в первый день увидал. И потом все время отклепываю, а сам глаз с нее не свожу. И подумал: не зря ее поставили, какая-нибудь заковыка тут должна быть. Взялся тогда выстукивать всю стену молотом. Как же: на два вершка под этой закорючкой не так звучит. Каменная плита о четырех углах. Я ее выбивать. Выпала — а там дыра.
— А в дыре укладка?
— А в дыре укладка. И тут аккурат тебя нечистый несет.
— Да. Я думаю, хватит на обоих. Если бы ты получил свою Майю, тогда я не взял бы, а теперь мне за то, что видал, — половину. Ну, я думаю, третью часть — мне хватит.
— Ты думаешь, там деньги?
— А чего ж они еще могут этак прятать? Видать, золотые дукаты. Теперешний-то пустой колос, а вот Старый Брюммер, сказывают, богат был.
— Нет, брат. Я как увидал, тоже сразу подумал: ну, вот и счастье в руки лезет. А только взявши, вижу: не то. Замкнута укладка, а ты возьми ее, прикинь. Коли бы внутри деньги были, ты бы одной рукой этак не удержал. Легонькая, а внутри шелестит. Какие-то бумаги.
— И впрямь шелестит. Значит, не повезло. Выходит, только эстонцу и отдать. Видно, грамоты на имение.
— Видно так. Старый Брюммер был дока. Знаешь, как шведы теперь выгоняют тех, у которых бумаги потеряны или у которых их вовсе не было. Без бумаг никакой ты не помещик, говорят. Вор и грабитель ты, говорят, — убирайся, твое имение казне принадлежит.
— Слышь-ка, Мартынь! Ежели у молодого Брюммера не будет грамот, так мы тоже можем в казенные попасть.
— Как пить дать! Разве ж барина из Лиственного не выгнали и не спровадили в Елгаву?
— Ага, улицы мести.
Оба от души рассмеялись. Но кузнец вновь нахмурился. Он зашептал что-то так тихо, что управляющий не мог больше ничего разобрать и только по восторженным восклицаниям паренька догадался, что ничего хорошего там не говорилось. Через минуту вновь стали долетать отдельные словечки.
— Да… Тогда эстонца тоже не станут держать. Хватит, он, сатана, поизмывался над людьми…
— И еще собирается. Глянь на эти кольца в стенах и на крюки в сводах — не велел мне их выбивать. Ты думаешь, соленые окорока подвешивать? Нет, Кришинь, живых людей на них подвешивали и терзали. Кровь и стоны, на этих сводах, а им еще мало. Поросенок-то живет в Неметчине, а борова здесь оставил, чтобы от нашего пота жирел. «Пускай эти крюки остаются», — прохрюкал, покрутил бельмами и облизнулся…
Резкий свист прервал зубоскальство кузнеца, что-то больно ужалило его щеку под ухом — кнут задел только кончиком с завязанным на нем узелком. Кузнец обернулся — и мгновенно лицо его стало серым, глаза вспыхнули, как у хищного зверя, заметив исчезающую за углом голову эстонца. Он вскочил на только что уложенный ряд свежих кирпичей, схватился за край стены, рванулся вверх и спрыгнул, а Падегов Криш от страха на четвереньках юркнул в угол, скрытый сводом, и оттуда с другой стороны выбрался вон.
Эстонец потихоньку отступал, не спуская глаз с Мартына. Лицо у того, сегодня лишь слегка запыленное, совсем побелело, под ухом проступила черная капля крови и медленно поползла по щеке. Влажная ладонь поскрипывала о рукоять молота, но казалось, что скрипит само кленовое молотовище…